– Это был пожар, устроенный твоими людьми в самом сердце Тетиса.
– Я уже наказал всех участников.
Мы пробыли здесь всего две луны, и вот уже появились трещины. Семпурийцы гордились своим происхождением, а чужеземных мужчин считали потенциальными похитителями чистоты и невинности женщин Семпуриса, хотя ни то ни другое особой ценности не представляло. Один из людей Компании стал слишком настойчиво заигрывать с дочкой какого-то кузнеца в таверне. Между ним и членами гильдии кузнецов вспыхнула драка, что привело к пожару, в котором два или три дома сгорели дотла.
Но не в этом суть. Моя задача – манипулировать Роуном, не позволяя ему вмешиваться в наши дела. Я хотел оставаться гибким. Хотел принимать решения, управлять людьми и не беспокоиться о том, что его подчиненные, относившиеся к нам с большим недоверием, будут путаться под ногами, противодействовать моим замыслам и провоцировать крах нашего великого проекта.
– Ты хочешь, чтобы я говорил открыто, – пусть так, – сказал я. – Когда я торговался с посланником Диконди, твой сын мне ничем не помог. Он фактически подорвал всю мою стратегию. Пытался поднять цену на наши изделия из меди, когда я старался сделать обратное.
– Я не понимаю, – сказал Роун. – Для чего продавать медь ниже той цены, что мы обычно берем?
Утомительно объяснять старикам и заносчивым сыновьям торговую тактику, для которой в Башне мудрости отведен целый этаж.
– Снизив цену, мы станем их единственным поставщиком. А потом, став единственным поставщиком, сможем поднять цену выше, чем когда-либо.
– Но тогда они просто купят медные изделия где-то еще.
Обсуждать такие тонкости с невеждой невыносимо.
– Вот, смотри, – сказал я. – Ты всю жизнь был политиком. В том, что касается императора и других высокопоставленных лордов и епископов, я полагаюсь на тебя. Но сам я большую часть жизни был торговцем – и был бы признателен за доверие и уважение в таких делах.
– Вопрос с Крумом – политика, а не торговля. Я вел переговоры со многими военачальниками.
А еще Роун, как он сам мне признался, в прохладную погоду склонен к подагре. Это значит, что сам он не поедет на север разбираться с Крумом, чтобы не оказаться на носилках или в паланкине, это было бы позорным проявлением слабости. Нет, он пошлет вместо себя кого-нибудь из своих заносчивых сыновей.
– Ну тогда представь, как твой сын с важным видом приближается к Круму, оскорбляет его древесного бога, требует соблюдения ваших границ, предлагая пару безделушек за хорошее поведение. Политика – это демонстрация силы, ведь так? Правда, Крум всю свою долгую жизнь демонстрировал силу, в основном сокращая чужие жизни. По-твоему, что он сделает с твоим сыном, чтобы показать, кто сильнее? – Глаза Роуна округлились – вероятно, он представил сына, покачивающегося на дереве. – Или можем сделать по-моему. Просто торг. Мир в обмен на добычу. А поскольку я самый лучший торговец, то получу для тебя даже больше, чем ты рассчитывал.
Ничего не сказав, Роун просто одернул жилет. Дальше он шел в молчании, как и я рядом с ним.
Мы пришли к сладко пахнущему ручью, у которого росли желтые тюльпаны. Такие же украшали леса Саргосы. В дни рождения апостолов люди делали из них гирлянды и вывешивали на двери. Придя в гости к соседям, надо было выдернуть один желтый тюльпан из гирлянды. Когда на двери не оставалось больше цветов, это было знаком, что гостей на сегодня достаточно.
Роун с трудом присел и сорвал один цветок. Понюхал.
– Знаешь, почему я пригласил тебя в свои земли, Васко деи Круз?
Я молчал, чтобы он сам ответил.
– Большую часть жизни я провел при дворе, брал все, что только мог, для своего дома и старался как можно меньше отдавать в императорскую казну. Но настал день, и я узрел своего друга Ираклиуса восставшим из мертвых. В тот момент, восхитившись чудом, я наконец-то поверил в Священный Крестес. В неизбежность распространения нашей власти на все человечество по воле Архангела. – Роун печально вздохнул. – Я последовал за своим императором через Сирм к реке Сир-Дарье в готовности отдать все стране и вере – лишь бы противостоять невиданной орде язычников, которая шла уничтожить нас. – Его лицо помрачнело. – На моих глазах гулямы в золотых доспехах ударили, словно гром, и убили двух моих сыновей, а вот я жив и рассказываю эту печальную историю.
– Больно слышать о твоей утрате, милорд. Как тебе удалось бежать?
– Я надел кафтан и тюрбан и на допросе у Рыжебородого сумел убедить сирмян, что я один из них. Знаешь, сойдя с дикондийского торгового корабля и ступив на эти берега, я, старик, катался по земле, как свинья. В тот момент я узнал покой, которого никогда не испытывал прежде. – Он опять понюхал цветок. – И я не хочу покидать свою страну – ни ради славы, ни ради богатства, ни во имя Архангела – больше никогда. Для меня здесь единственная святая земля, и я хочу видеть, как она возвышается и процветает.
