– Повязки? – Мара удивленно посмотрела на меня. – Для чего?
– На пути, который нам предстоит, видеть опаснее, чем быть замеченным.
Мара содрогнулась, но покачала головой:
– Никакие страхи не удержат меня вдали от дочери. – Она потерла руки, словно вдруг замерзла. – Тогда на рынок.
На рыночной площади корзины с хлебом казались легче, чем прежде, хотя толпа не уменьшилась и множество жен и вдов со своими обесцененными монетами готовы были драться за ту малость, что могли получить. Стоящие в углах нищие с каждым днем все сильнее напоминали скелеты, к тому же их становилось все больше. Мы продали книжнику свитки Мары с «Ангельской песнью», добавили остававшиеся у нас монеты и наполнили мешок твердыми сухарями, а патронташ пулями. Еще мы наполнили бурдюки из емкости, возле которой расхаживал глашатай, напоминая всем о необходимости оставить земные заботы и размышлять о Фонтане Конца времен, из которого будут пить все жаждавшие. Я нес большой меч, отобранный у воина, которого подстрелил Принцип, а мальчик – саргосскую аркебузу. Потом, закутанные в лохмотья и с парой фонарей, мы вошли в катакомбы.
Стражи не было, поскольку еще несколько часов должен был стоять на посту я сам, так что проникнуть в чрево города оказалось легко. С каждым шагом холод усиливался, а ветер все больше напоминал приглушенное дыхание.
– Этот твой проводник, – с застывшим лицом заговорила Мара, – ты ей веришь?
– Верю, что она меня не убьет. Не убьет и моих спутников – если это поможет тебе успокоить нервы.
– Но ты сомневаешься в ее целях.
– Не могу судить о ее побуждениях и думаю, тебе лучше предоставить это мне. Ты с ней не разговаривай. Даже не смотри на нее. Если что-то спросит – отвечай всего парой слов. Держись, и мы выйдем на другой стороне.
Мара кивнула. Мы шли дальше – и наконец оказались на пороге того, что во всем, в большом и в малом, выглядело другим миром. Текстура поверхностей изменилась не постепенно, а резко – от шершавых каменных стен к гладкой черной смоле. Воздух тоже сгустился и потемнел.
Впереди нас ждала Ахрийя, по-прежнему в теле Элли и все в том же платье с узором из лилий. Пусть она и оборотень, но, кажется, не стремилась менять облик или хотя бы наряд. Однако, должен признать, ее облик был моим утешением. Я не знал свою дочь, но имел представление о ее облике. Если бы Ахрийя могла сымитировать ее глаза, то полностью соответствовала бы моим воспоминаниям об Эларии в возрасте шестнадцати лет.
– Сколько времени займет переход? – спросил я.
– Минуты. Часы, – ухмыльнулась Элли.
– За всю свою долгую жизнь ты не проходила этим путем?
– Проходила. Но это было давно. А пути со временем изменяются. Сказать по правде, даже дважды по одному не пройти. Ведь, в конце концов, Лабиринт живой.
– Живой? – Мне стало любопытно, прямо как Ашери. – Что ты этим хочешь сказать?
– Он тончайшая, как волосок, трещина в яйце, но, нырнув в его неизмеримую глубину, ты увидишь, ты станешь…
Она неожиданно перестала говорить на крестейском. Звуки, выходившие из ее рта, не смогли бы издать ни человек, ни животное, не говоря уже о том, чтобы понять. Они были как ожившие тени.
Но при этих звуках в моих мыслях мелькали образы. Я увидел металлическое яйцо, вращающееся в пустоте и постоянно изменяющее форму. Яйцо с помощью извивающейся пуповины соединялось с всевидящим глазом. Но глаз не фиксировался на нас. Он был сразу повсюду. Как мы смотрим на карту, так он смотрел на наш мир на всем протяжении пространства и времени.
Я поднял руку, чтобы Элли прекратила говорить на своем демоническом языке.
– Правда слишком тяжела для тебя? – усмехнулась она. – А ведь это только слова. Пребывай в невежестве, Михей. Твоя жизнь коротка. Без знаний ты будешь счастливее.
– Я тебя понял. А теперь идем.
Я оглянулся на Мару и Принципа. Они зажимали уши пальцами. Я надеялся, что они не слышали этот звук и были избавлены от вида яйца.
Мы приготовили повязки на случай, если надо будет их быстро надеть. Я взял Мару за руку своей рукой из плоти, а она взяла за руку Принципа. И мы переступили порог Лабиринта.
Сначала он выглядел как пещера, только тише и темнее, словно был укрыт звездным небом. Узкий поначалу проход превратился в просторную пещеру, а потом еще сильнее расширился, и мы больше не видели ни стен, ни потолка. Мы как будто оказались снаружи, под безлунным беззвездным небом. Это напоминало тот странный ландшафт, где почти пять месяцев назад мы сражались с Кевой.
Неожиданно Ахрийя остановилась посреди того, что для меня выглядело каменистым полем. Она указала на призрачный свет, горящий где-то далеко на небе.
– Что видят твои глаза? – спросила она.
Мне пришлось долго всматриваться, и все же я не мог поверить своим глазам и произнести это вслух.
– Дерево, – сказал Принцип. – Перевернутое дерево.
Мара сделала ему знак молчать, но было уже слишком поздно. Ахрийя с любопытством посмотрела на него и широко улыбнулась.
Она приблизилась к мальчику. Ахрийя была на две головы выше, но они выглядели одинаково тонкокостными. Принцип не выказал страха, его поза осталась твердой, а взгляд прямым.
