Так что у рутенцев были причины проклинать меня, но они не узнают, что я Михей Железный. Вопрос в том, рутенцы ли это или рубади, говорящие по-рутенски.
Пока я раздумывал, Принцип ахнул, схватил Мару и толкнул с силой, какой не могло быть у такого маленького мальчика. Мара упала на спину, а в землю на том месте, где она только что сидела, воткнулась стрела.
Я встал и увидел четверых всадников, двоих с копьями, двоих с наборными луками.
– Крестейский ягненок, – на ломаном крестейском сказал единственный из них, что был в шлеме.
Шлем был слишком велик для маленькой круглой головы. Судя по витым рогам, определенно рутенский.
Мара и Принцип могли сойти за рутенцев, но я, со своими прямыми черными волосами, темными глазами и медового цвета кожей, был истинным крестейцем.
– Кто еще там прячется за камнем? – спросил он. – Покажитесь, или устрою вам дождь из стрел.
Мара и Принцип встали. Последний всадник присвистнул, как будто ему понравилось увиденное.
– Есть у тебя золото, ягненок? – спросил меня тот, что в шлеме.
– Нет золота, – ответил я. – Мы с семьей ищем пристанище.
– Я с радостью дам им пристанище. Мой дом теплый и большой. Только для тебя в нем нет места, крестеец.
– Отпусти нас, – сказал я. – Я прошу тебя выбрать милосердие.
Всадники хором рассмеялись:
– Скажи мне, кто твой бог, ягненок?
Иногда мы находили деревню без тотемов и статуй ангелов, и тогда я задавал кому-то из жителей тот же вопрос. Если ответ был неверный, я выпускал ему кишки. Обычно хватало одного примера, чтобы остальные ответы были правильные.
Я не знал имен рутенских кубических богов. Некоторые рубади поклонялись Сакласу, но как знать, из их ли числа эти всадники. Другие верили в Архангела, как и все мы. Трудный вопрос, труднее некуда.
– У меня нет бога, – сказал я. – Я не знаю ничего, чему стоило бы поклоняться. Я проклинаю всех богов за то, что ввели меня в заблуждение и вдохновили на злодеяния. За кровавый путь, который я проложил с их именем на устах.
Они снова рассмеялись и долго не успокаивались.
– Неверный, хотя и занятный ответ, – сказал тот, что в шлеме. – Я сохраню тебе жизнь за то, что отрекся от Балхута, мерзкого существа, которое вы зовете Архангелом. Я заберу женщину и твоего сына, уж больно они хорошенькие.
Называть Архангела Балхутом или как-то еще – ересь, караемая смертью, насколько я помню.
– Ты не тронешь мою жену и сына. – За спиной я сжал железную руку в кулак, и масло внутри закипело. – Я просил тебя выбрать милосердие…
– И я его выбрал! Оставь сына и женщину на мое попечение и ступай. Обещаю любить их. – Он облизал сухие губы. – Сильнее, чем какой-то ягненок.
– Я говорил не о твоем милосердии. – Рукой из плоти я обнажил меч. – Это ваш последний шанс, уезжайте или увидите мой гнев.
Они перестали смеяться, а взгляды стали суровыми и воинственными.
– Крестейский ягненок с большим мечом, – сказал тот, что в шлеме. – Я убил уже несколько десятков. Одним больше, одним меньше.
Я поднял черный кулак, раскрыл его и выпустил в него молнию. Она превратила его голову в уголь, на щеки и лоб посыпались искры. Он не успел ни закричать, ни стереть с лица самодовольную ухмылку.
Принцип потянулся за аркебузой и выстрелом свалил с лошади одного лучника. Я отбил стрелу второго черной рукой, а затем вонзил меч в лошадь атакующего копейщика.
Тот с криком повалился на землю. Я сжал кулак и ударил молнией в последнего лучника. Она угодила ему в грудь, и он загорелся до шеи, а внутри тела забегали искры. Вонь горящей плоти щекотала ноздри. Принцип разбил голову упавшего всадника прикладом, и из нее вытекли мозги.
Мы наделали много шума, и я мог только молиться, чтобы никто его не услышал. Три оставшиеся в живых лошади разбежались, и надежды поймать их и быстро скрыться почти не было.
Трясущаяся Мара с широко открытыми глазами вышла из-за камня, где пряталась во время битвы. Не то чтобы это была долгая битва, все кончилось за несколько мгновений.
Лучник, которого подстрелил в сердце Принцип, миндалевидными глазами и заплетенными черными волосами напоминал рубади. Но копейщик, которому он размозжил голову, был светловолосый и зеленоглазый – истинный рутенец.
Прежде чем мы успели обыскать тела и забрать все, что могло пригодиться, земля задрожала от топота копыт. Мне стало нехорошо. Несколько секунд спустя к нам со всех сторон неслись всадники. Многие были в рутенских шлемах, другие в рубадийских мехах и шапках с перьями. Большинство, однако, были одеты в несочетающуюся мешанину того и другого, тем не менее внушавшую страх. И что еще более странно, женщин среди них было столько же, сколько и мужчин.
Вскоре нас окружили стрелы и аркебузы. Я поднял пустые руки, Мара и Принцип тоже.
