Мы взобрались на самый высокий холм Пендурума и предстали перед каганом Крумом, восседавшим на троне под железным куполом, положив ноги на спину Бардаса.
– Падший ангел мертв, – сказал я. – Путь в Семпурис открыт.
Железноликий каган смотрел на меня подведенными кайалом глазами. Несмотря на холодный ветер, он не запахнул меховой халат на татуированной груди, а оставил его полы висеть по бокам.
– Ты его убил? – спросил Крум.
– Да. – Я поглядел на Видара, Бориса, Харла и Аспарию, стоявших позади. – Они… тоже помогли. – Я откашлялся. – Где моя жена и сын?
Крум махнул слуге, и тот привел Мару и Принципа. По румянцу на их лицах было ясно, что они жили в тепле, хорошо питались и отдыхали.
– Как вы? – спросил я, когда они подошли ближе.
– С нами хорошо обращались, – ответила Мара.
– Замечательно. – Я снова повернулся к Круму: – Когда ты отправишься на юг?
Он снял ноги со спины Бардаса и жестом велел экзарху встать. Бардас все никак не мог подняться с колен, и слуге Крума пришлось ему помочь.
Лицо бедняги покрывала пыль. Его подбородок и шея похудели (вряд ли его хорошо кормили), но на щеках и лбу еще оставался жирок. Он по-прежнему носил пурпурную тогу экзарха, но она порвалась и испачкалась.
– У моей подставки есть интересная история. О тебе.
Крум сел прямо и подался вперед, твердо упираясь ногами в пол.
– Этот человек… – Бардас тщетно пытался распрямиться. – Он не тот, за кого себя выдает. Я никогда не забуду его наружность – ни лицо простолюдина, ни телосложение борца. – Он взглянул на меня. – Это Михей Железный.
Видар, Харл и Борис ахнули, но Аспария осталась равнодушной, словно уже это знала. Семеро стражников у входа схватились за мечи, копья и луки, будто готовясь сразить меня. Громовыми стрелами и копьями я перебил бы их всех, но в суматохе Мара и Принцип тоже могли получить смертельную рану.
– Михей Железный мертв, – сказал я. – Его повесили на глазах у тысяч людей в Гиперионе.
– Или это была уловка. Ты помешал наказанию крестейского раба прямо перед тем, как явиться сюда. Очень похоже на Михея Железного.
– Или любого достойного крестейца.
Крум встал. Он был высок, хотя и ниже меня. Он подошел ближе, как будто чтобы получше меня рассмотреть. Должно быть, он намазал слишком много миррового масла на шею и плечи – этот запах перебивал вонь.
– Скажи мне, кто твой бог?
– Тот, который лучше всех шутит.
На лице Крума появилась слабая ухмылка.
– В Рутении его называют Ломхольхауман. Говорят, это из-за него бывает град в разгар лета, а самые вкусные ягоды имеют ядовитых двойников.
– Может, из-за него я и выгляжу как Михей Железный.
Крум положил руку мне на плечо и долго всматривался, не переставая ухмыляться.
– Ты выпьешь манны. Кем бы ты ни был, это уже не будет иметь значения.
Видар говорил, что это всего лишь мед, смешанный с элем. Если Крум этим удовлетворится, так тому и быть, пусть даже это означает посвящение в их древесную веру.
– Ладно, я ее выпью.
Довольный каган похлопал меня по плечу. На лице Бардаса тем временем отразилось то, что я часто видел у своих врагов: поражение и ужас перед последствиями. Скорее всего, он вернется к обязанностям подставки для ног.
Крум подошел к Аспарии и начал что-то говорить на рутенском, затем остановился на полуслове и перешел на крестейский:
– Я был пьян, когда женился на тебе. Покорен твоей красотой. Но мне не нужна женщина, не умеющая охотиться или сражаться. Я развожусь с тобой. Ты получишь сотню лошадей, и хорошо бы тебе научиться на них ездить.
Аспария кивнула без всякого намека на вызов. Но, когда Крум повернулся спиной, она прошептала:
– Что за ослиное дерьмо…
Сотня лошадей – не шутки, я согласился бы на такую сделку. На мой взгляд, ей повезло.
Завтра мне предстояло испить манны. Если верить жрецам, это будет «серьезное испытание», и мне необходимо хорошо отдохнуть. Хотя, если это просто мед и эль, как сказал Видар, я сомневался, что манна сильно на меня повлияет. Может, жрецы добавляют туда грибы или травы, будоражащие разум. Если благодаря этому я куплю доверие Крума и перечеркну заявление Бардаса, что я Михей Железный, человек, который никогда бы не принял иной веры, кроме веры в Архангела, то цена не так уж велика.
Крум поселил нас во дворце экзарха. Его заполняли крестейские рабы, выполнявшие всю работу, от чистки отхожих мест до выпечки хлеба. Их было так много, что у каждой двери стоял отдельный раб, чтобы открывать и закрывать ее. И, в отличие от рабов на востоке, им не платили и не оказывали даже малейших человеческих любезностей.
Это стало еще одним напоминанием о том, что Крум мне не друг, скорее временный союзник, без которого нам не добраться до Семпуриса. Он мог сколько угодно заставлять меня плясать под свою дудку, но я никогда не забуду, кто я такой, во что верю и зачем пришел сюда.
Мару поразила мягкость простыней в нашей комнате. Они были не шелковые, но такие же приятные к телу.
– Вот бы Ана ощутила это. – Мара провела ладонью по простыне. – У девочки никогда не было ничего столь прекрасного.
