– Хорошие вещи хороши… поначалу, – сказал я. – Рано или поздно к ним привыкаешь и перестаешь замечать.
Принцип сидел на диване и играл на флейте. На этот раз мелодия была причудливая, как проносящийся по цветочному полю ветер.
– Полагаю, ты знаешь, о чем говоришь.
Мара села на кровать. Она постоянно дергалась и кусала ногти. Очевидно, она не говорила о том, что чувствует на самом деле, не выражала постоянное грызущее беспокойство за Ану. Должно быть, оно отравляло каждый ее вздох, каждую мысль.
– Все, что мне действительно нужно, – приличная еда и достаточно дров на зиму.
В углу комнаты имелся большой запас дров. Холодало, так что я бросил одно полено в огонь.
– Безопасность от разбойников тоже не помешала бы, – продолжала Мара. – Деньги на ванну пару раз в неделю. Все это было бы неплохо. Прочная крыша, не пропускающая дождь. Непрогнившие полы. Одежда без дыр от моли. Наверное, мне хотелось бы иметь немного лишних монет на свежие цветы, которые украсят дом и будут приятно пахнуть. Пожалуй, со всем этим я могла бы стать счастливой.
Ей бы надо развивать воображение. Всегда найдется чего еще хотеть. У шаха Мурада были десятки наложниц – уж я-то знаю, я убил всех, кроме той, которую заставил пощадить Джауз. Но то, что шаху требовалось столько женщин, чтобы утолить похоть, лишь доказывало, каким ненасытным может быть человек. Как бесконечен наш голод. А голодному сложно быть счастливым.
– Было бы замечательно иметь крепкую дверь с замком. С хорошим железным замком. Или дом в хорошем районе, со стражей неподалеку – и не такой, которая за деньги готова отвернуться.
Мара сжала свою дрожащую руку. За каждым ее словом скрывалась Ана. Она так хотела для своей дочери безопасности, сытости и счастья. Но даже шаху Мураду не удалось уберечь дочерей, несмотря на тысячи янычаров, охранявших его самого и его семью. В тени всегда таилось огромное чудовище.
Чтобы избавиться от мрачных мыслей, я сел рядом с Принципом, так чудесно игравшим на флейте. Он будто ткал ковер из нот, полный красок и радости.
– Этой мелодии тебя тоже научила девушка из снов? – спросил я.
Он радостно кивнул:
– Она сказала, что эта музыка сделает меня и всех вокруг счастливыми. И она сказала, что любит меня.
Как я и подозревал.
– В прошлый раз ты сказал, что она красивая. Как она выглядит?
Его лицо стало серьезным. Озабоченным.
– Я не знаю. Никогда ее не видел. Она всегда укрыта туманом. Но я знаю, что она красивая.
Женщина во сне обычно не оставляет места для воображения. Возможно, это было нечто вовсе не эротическое, как я предполагал.
– Как звучит ее голос?
– Подобно жемчужинам.
– Это хорошо. Ты ее любишь?
Вопрос, похоже, поразил Принципа.
– Не знаю. Я даже толком не представляю, как это.
Я взъерошил его соломенные волосы.
– Как то, что ты чувствуешь к маме Маре.
Он улыбнулся:
– Может быть, немного. Думаю, я любил бы ее больше, если бы она показалась мне.
Естественно.
Тук-тук. Похоже, кто-то стоял у двери.
Я открыл и, к своему удивлению, обнаружил Аспарию.
– Я упала в воду, – сказала она, и из ее глаз потекли слезы. – Буквы… там было столько гребаных букв.
Я не знал, приглашать ли ее войти, и решил, что не стоит, поскольку комната принадлежала не мне одному. Я вышел и закрыл дверь. В холодном и темном коридоре гулял сквозняк.
– Ты… – Я пытался подобрать слова. – Буквы… думаю, многие из них попали внутрь тебя. Изменили тебя.
Она рассматривала свои мягкие, чистые руки, как будто не знавшие ни дня работы.
– Мне кажется, это не мое тело. И даже не мой народ.
Я почувствовал это с самой первой встречи, когда мы скакали в Пендурум после того, как нас захватили рубади. Аспария ехала с нами в повозке вместе с ранеными и больными. Она выделялась на фоне орды, как красный тюльпан в целом саду белых.
– Буквы изменили тебя, Аспария.
– Тогда какой я была раньше?
– Я не знаю. Для меня ты всегда была такой. Но, может быть… Я не знаю.
От этих мыслей по спине побежал холодок. Реальны мои воспоминания или нет? Неужели буквы изменили не только ее, но и саму книгу судеб? Как могли простые буквы, летящие по ветру, быть такими могущественными?
Я смотрел на ее мягкие, влажные губы. Мне почти захотелось снова поцеловать ее, но я чувствовал, что она слишком прекрасна для меня, будто драгоценная фарфоровая ваза.
– Твои глаза, волосы, губы… – Я узнавал их и не узнавал. Я чувствовал подобное, только когда долго смотрел на свое отражение. – Они изменились. Думаю… Полагаю… раньше ты была воительницей, как остальные.
– Я стала бесполезной. – У нее снова потекли слезы. – Мне это не нравится. Я хочу все вернуть.
– Не знаю, возможно ли это.
Я положил руки на ее покрытые мехами плечи. Что-то промелькнуло от нее ко мне, будто удар молнии. Я увидел ее с темными волосами и оливковыми глазами. Увидел, как она мажет жиром наконечники стрел, чтобы легче их зажигать.
