Когда видения угасли, я вышел из павильона, предварительно вернув маузер в кобуру. На меня глядели по-прежнему неприветливо. Ну да, считают, что я новая крыша, старой-то, полицейской, второй день не видно. Где-то тут есть смотрящий по рынку, но он не стоглаз, да и вообще, на каждый чох не набегаешься. Да никто пока и не чихал. Позовут, если что.
Я вернулся к «Нюше». Пора покидать Каменку. Но прежде заглянул в магазин «Охота и рыбалка». Купил четыре наилучших фонарика (рекламу производителю делать не буду), по два комплекта лучших батареек на каждый фонарик (рекламу опять делать не буду), пару приличного вида ножей в ножнах (и не ждите), несколько километров лески на катушках, сотню крючков разных размеров, два компаса, два шагомера, два больших коробка охотничьих спичек и, уже из ехидства, пневматическую копию Маузера, естественно, с кобурой. Кобура, опять же естественно, пластиковая.
– Баллончики, пули не желаете?
– В другой раз, – сказал я. – Пока хватает.
Продавец сложил покупки в два пакета, я рассчитался наличными, и на том мы расстались. По крайней мере, на сегодня.
Ещё заглянул в «Школьные товары» и купил две коробки цветных мелков, глобус средних размеров и карту Тихого океана, большую, красивую, с течениям, впадинами и островами.
Всё сложил на заднем сидении и пустился в обратный путь.
Вернулся на федеральную трассу (полицейские по-прежнему украшали собой Каменку), против обыкновения прибавил скорости, не превышая, впрочем, лимита, затем свернул на просёлок, вернулся в Кунгуевку, миновал рощу, въехал в ворота усадьбы и только тогда почувствовал, что ментальный аккумулятор почти разрядился.
Почти – это радовало. В случае чего на трюк-другой из тех, что попроще, хватило бы.
Я прошел в барский дом. Уселся за столик на зеленой террасе.
Потом сошел на землю. Меня вырвало. Через минуту снова.
Я подождал.
Третий петух промолчал.
Тогда я прополоскал рот водой из графина, стоявшего на столике. То есть сначала налил её, воду, в стакан, а уж потом прополоскал. Несколько раз. Помогло, но не очень.
Случайно – разумеется, случайно, – неподалеку оказалась Людмила как бишь её… Сергеевна, да. Я подозвал её и потребовал нарезанный лимон, вазочку красной – не перепутайте – икры и большую железнодорожную рюмку водки. По возможности быстро.
Быстро и вышло. Я махом выпил водку, сжевал лимон, а вот закусывал не спеша. Людмила Сергеевна стояла рядом, ожидая знака удалиться, принести ещё водки, или, быть может, дать горячего.
Я же медленно ел. Икра – еда культовая. Тысячи и тысячи нерождённых младенцев, пусть это рыбьи младенцы. Но и человеческий зародыш в начале развития похож на рыбку.
– Позвольте спросить, – видно, Людмиле Сергеевне не понравилось выражение моего лица, и она поспешила разрядить надвигающийся пробой.
– Позволяю, – мрачно ответил я. Не каждый день убиваешь женщину, пусть и людоедку, тут не до радости.
– Вот вы сказали – большую железнодорожную рюмку. Я выбрала самую большую, но почему железнодорожную?
– Видите ли, Людмила… Людмила Сергеевна, это историческая традиция. В середине девятнадцатого века в приличном обществе было принято пить водку или крепкую наливку из маленьких рюмок или стопочек. Граммов по сорок. И наливать на две трети. То приблизительно двадцать пять граммов, один шот. Пили с частотой две, много три рюмки в час, но обедали долго. И два часа, а, бывало, и три. Что дома, что в гостях, что в ресторане, что в каком-нибудь дворянском или купеческом собрании. Выходило за обед от четырех до восьми шотов. То есть сто – двести граммов водки. С учетом обильной еды, человек поднимался из-за стола слегка навеселе, и только – я говорю о обычных людях, не о пьяницах. И ему хорошо, и окружающим хорошо, и кассе хорошо.
Пришло время железных дорог, прежде всего Петербург – Москва. Закусывали поначалу на станциях, потом в вагонах-ресторанах, но везде в условиях ограниченного времени. Торопливо закусывали. Рюмку перехватишь на станции, а больше и неловко спросить. Прослывешь пьяницей. А что рюмка, двадцать пять граммов, когда до следующей станции с буфетом три часа пути? Вот и сделали большую рюмку, стограммовую. Наливали не доверху, но всё же, всё же… В вагонах-ресторанах тоже ели по сменам, минут тридцать на всё про всё. А выпить, бывало, хочется. Рюмку для пробуждения аппетита, рюмку потом. Отсюда и вошли в обиход большие железнодорожные рюмки.
– Вот не подумала бы…
– Я и по диплому, и по специальности официант, – скромно сказал я. На самом деле о железнодорожной рюмке мне рассказал дядя, Леонард Альбертович Кант, когда я с его подачи читал «Дневник провинциала в Петербурге». Понял тогда не всё, я и сейчас понимаю не всё, но основную идею, кажется, уяснил: столичный город стремится нас перемолоть, переварить и добавить к огромной куче уже созданного удобрения.
Тем не менее коротенькая лекция изменила ход моих мыслей. Я делаю то, что обязан делать. И кто обещал, что это будет приятно?
