– А чего охранять, если ты, глупышка, сам ведёшь куда нужно? – водитель, казалось, был доволен донельзя.
Опершись о валун, он легко заскочил на него.
– Давай уж руку, – сказал он депутату. – Будешь меня развлекать.
Теперь они вдвоём стояли на валуне. Стояли и ждали.
Ждал и я. Меня тянуло присоединиться к ним, но я терпел. Сейчас станет легче. А не станет – есть маузер.
Я мог и ошибаться. Неверно прочитал манускрипт. Или подумал, что прочитал, помстилось. Но нет – откуда тогда Глас? Манит, обещает, чарует. Ладно, я простак, но депутат – он ведь и выгоду, и опасность чует лучше всякой ищейки. И вот стоит, расплывшись в улыбке, совершенно не боясь, что я его пристрелю.
А я и не собирался. Первый патрон – в себя, вот о чем я думал.
И когда Глас, казалось, победил, – началось.
Медленно, по сантиметру, депутат и водитель стали погружаться в валун. Будто не твердейший камень это, а трясина. Лица не выражали ничего, кроме счастья.
Вот уже по щиколотку, ещё и ещё – и вместе с этим Глас стал тише. Похоже, доволен.
Когда они погрузились по колено, я спрятал маузер. Стреляться не придётся.
Процесс погружения ускорился. К валуну пришёл аппетит.
Но никакого беспокойства на лицах, напротив – уверенность в светлом будущем.
И напоследок водитель сказал:
– Потом посчитаемся. Жди…
Стало тихо. В голове. На поляне было тихо и до этого.
Я подошел ближе, уже не боясь, что и меня затянет внутрь. Процесс завершен, да и не подхожу я по анкете.
Посмотрел. Никаких изменений с прошлым разом, никаких пугающих эффектов: руны не наполнились кровью, чёрная птица не пролетела над поляной, заяц не перебежал дорогу.
Я осознал, что иду прочь, уже по полю, к поместью. К добру ли, к худу, а дело сделано.
Жизнь в поместье текла своим чередом, моя – своим. Никто не стал расспрашивать меня о том, что случилось в лесу, только Людмила Сергеевна подала на подносе «железнодорожную» рюмку какой-то настойки, в которой, кажется, и спирта совсем-то и не было. Горечь и горечь. Упала трава полынь – и прямо в рюмку.
Но я приободрился, как после кружки крепкого кофе. Деловито обошёл поместье. Полярники готовились красить гараж, спросили насчет колера. Дал совет. Войкович сказал, что нужно нанять людей на уборочные работы – картофель, виноград, зерновые (где-то арендуется десять гектаров, на которых растёт какая-то особенная пшеница), и тому подобное. Дал согласие. Анна Егоровна сказала, что нужно бы купить племенного бычка, улучшить породу и в хозяйстве, и в деревне, тем более, что в Карагаевку возвращается после стажировки в Америке молодой животновод из местных. Я благословил.
Влад, с виду совсем не пьяный, разве чуть пригубивший, сидел на террасе и читал книгу. «Развитие капитализма в России». Сказал, что полярник считает, что в сентябре гемоглобин дойдет до сотни или даже выше, и он, Влад, хотел бы пожить здесь ещё месяц или около. Живи, сколько хочешь, сказал я. Спасибо, ответил Влад, но только он начинает чувствовать себя ходячим портретом Дориана Грея. Насчёт Дориана Грея я слышал краем уха, что-то из английской литературы. Какой-нибудь лорд или баронет. Поскольку, благодаря дяде Леонарду я знал литературу русскую, решил, что Дориан Грей это всё равно, что Обломов. Лежит, ест, спит, а в промежутках философствует. Конечно, Владу скучно, Владу своё дело требуется, опять же где-то есть жена. Чего ему приживалом быть. Опять же место неспокойное, мы с Владом за десять дней увидел смертей больше, чем за год службы, и не только увидели, а и сами в стороне не стояли. Я ладно, а Владу оно нужно? Ну, раз помог, ну, два, а дальше не жизнь, а военные приключения. Нахлебались мы этих приключений на службе вволю, вот и тянет в мир беспечного веселья. Здесь беспечного веселья не получается.
Здесь никакого веселья не получается.
Нет, конечно, можно сделать вид, что бороться, скажу так, за правое дело – весело. Но притворство – дополнительная тяжесть. Бороться – за правое дело, за неправое, – штука непростая, выматывающая, и не всякий согласится посвятить жизнь борьбе.
Никто, правда, согласия и не спрашивает.
Поднялся в мезонин. Окна нараспашку.
Слышимость отличная. Не то, что Париж, Майами чувствую. Оказывается, и там ячейка Народной Воли есть. Потому нежиться на флоридском солнышке нежьтесь, но оглядывайтесь.
Перемолвились о том, о сём – о нужном, разумеется. Со мной говорили, как со старшим. Уважительно. О поддержке не просили, но, предвижу, попросят. Не деньгами (хотя и деньгами, пожалуй, тоже), а сведениями. Кто, где, когда.
Но меня сейчас интересовали окрестности. Наша губерния.
Она не болото, как порой говорят уставшие скептики. Скорее озеро. У поверхности пескари да окуни, поглубже щуки да лещи, по дну раки доедают мертвецов. И ещё кто-то страшный и пока невидимый. То ли в ил зарылся, то ли корягой итворился.
О доме с мезонином, а пуще обо мне люди непростые стараются не думать. Видно, урок пошел впрок. Для тех, кто понимает. Людям же обыкновенным до меня и дела нет, никто и не слышал, кроме близлежащих районов.
