Серега делал всё, что говорил ему почти незнакомый юноша. Он стал неожиданно простым послушником, в котором, судя по всему, ещё была хоть небольшая вера, заметить которую внутри храма казалось не простым делом. Здесь, наверху, он ощущался более молчаливым. Хотя, может быть всё это, как казалось, было связанно со смертью того, с кем он только и говорил? Но думать об этом, сейчас не было времени. Этот огромный человек быстро выкопал яму, примерно с себя ростом, и стал заворачивать тело в ту пелену, что Рома нашел у себя в вещах. Она была не очень чистая и казалась абсолютно не подходящей к такому человеку, но выбора не было. К тому же, отец Михаил, как вспоминал сейчас он, никогда не любил всё выделяющееся. Для него всегда простота была залогом хорошей жизни. Хотелось верить, что теперь она станет для него залогом чего-то большего и более серьезного.
Рома отпевал своего духовного наставника настолько, насколько позволяли ему покинувшие силы. Он выдавал этому таинству всего себя, даже позабыв о том, что рядом с ним кто-то находится. Обычно, во время погребения, за само отпевание всегда отвечал тот, кто сейчас был в пелене и он был лишь помощником, никогда не горящим желанием учиться тому же, поэтому, отпевать ему приходилось, по сути, впервые. Он даже не мог подумать, что когда-то первой отпетой душой будет один из его самых близких и самых дорогих людей в жизни.
Спустя довольно короткое время, после всего этого, когда его пустые мысли лишь просто стояли над могилой, думая о чем-то своем и очень близком, Серега снова, как и тогда, прижал его к себе своей теплой, зимней курткой, и повел вниз.
В храме Рома особо даже не слышал шаги товарища отца, который странно бродил по помещению, осматривая почти каждый уголок. Поникший и теперь абсолютно одинокий, обитатель этого храма сидел прямо возле печи, смотря, как слегка красные угли завершают свой горящий путь, медленно остывая в слегка теплой, чугунной коробке. Вдруг, остановившись прямо за спиной, всё так же не особо удивляя его и не вызывая абсолютно никакой реакции он замер на несколько секунд.
– Давай поднимайся. Нужно собираться, – проговорил он убитому событием парню, который сидел всё в той же позе и смотрел в печь. – Хрен теперь тут тебя оставишь. Только ещё больше проблем нахватаю. Давай уже, вставай, хорош сидеть. Жопу только отморозишь, – сказал уже немного громче он, хватая за верх его черного свитера. – Пошли. А то так и помрешь тут.
Рома всё так же, почти никак не реагируя и без каких-либо эмоций, встал с матрасов и просто шагал вслед за Серегой. Его ноги шаркали по земляному полу, немного разрывая, как казалось, полностью утрамбованную почву.
– У тебя тут еда есть? Собирай консервы и всё остальное, что имеется. Вещи теплые обязательно одевай. А, точно, и рясу сними, – с какой-то непонятной холодно-приятной вдруг проговорил ему Серега.
Для Ромы это было всё тем же полупустым звуком, принимать который его мозг никак не хотел.
Этому большому и теперь резкому бугаю пришлось самому всё искать за него. Он отрыл где-то в вещах отца Михаила консервы, о существовании которых Рома никак не догадывался и даже нашел там же складной нож, который сразу отдал ему. Он теперь держал в руках эту вещь, не понимая, какие эмоции он по-настоящему испытывает к этому предмету. С одной стороны это было тем, что всю жизнь казалось ему лишь кухонным прибором, а с другой стороны понимал, что, скорее всего, отец Михаил хранил его не для этих целей.
Собравшись, этот большой человек поднимался наверх, а вместе с ним, позади, немного неуверенной походкой, чуть-чуть приходя в чувство, шел худой и поникший силуэт последнего выжившего в этом храме человека. Оставлять родное место было не очень тяжело, но понимать, что с этим всем остается и отец Михаил, было куда тяжелее. Выйдя на поверхность, он ещё раз с Серегой прошел к тому, слегка примерзшему и не успевшим покрыться серым снегом, месту, где теперь навсегда покоился его наставник и второй отец. За эти небольшие несколько минут, которые они простояли у могилы, он пытался разглядеть все воспоминания, неожиданно и быстро пробегающие в памяти. Они уходили в то время, когда, как казалось, уже наступало утро. Роме всё же хотелось, чтобы вместе с ним уходил и старец. Тот самый, что дал ему ту жизнь, которой он сейчас живет.
