Заодно мы, наконец-то, взяли под стражу нашего директора школы, вывели его на помост для политического суда, посадили на «столб позора». Трудно было подобрать наказание директору школы, который доверял рабочей группе, проводившей «контрреволюционную буржуазную линию», и которую он тем не менее поддерживал и был для нее опорой. Только благодаря этому он столько времени продержался на плаву и, наконец, стал контрреволюционером.
Это был блистательный успех нашей классовой борьбы и борьбы линий. Мы, наконец-то, нашли новый объект революции, причем самый большой в нашей школе. С такой новейшей игрушкой, которую получили дети, очень трудно расстаться, если она попала в руки. Мы добрались до такого объекта, меняя судьбу которого, получали свежие ощущения. Взрослые давно дали понять детям, чтобы они не мечтали позабавиться этой игрушкой, им не разрешали не только развлекаться с нею, но даже прикасаться, и вот теперь, приобретя силу, они в свой интерес к игрушке вложили и месть взрослым. Анализируя и объясняя культурную революцию, мы часто берем во внимание лишь политическую ее сторону, забывая об обычной психологии, из-за чего не можем дать ей всеобъемлющего объяснения.
Директору школы мы надели самый большой колпак, повесили самую большую и тяжелую дощечку, побрили дьявольскую голову, измазали лицо, несколько раз вволю поколотили его.
Во время одного из избиений несколько «революционеров» из учащихся настолько сильно возбудились, что уже затруднялись в выборе самого «выразительного» способа издевательства, и тогда они повалили директора на пол и стали топтать ногами.
— Скажи, ты контрреволюционер?! — кричали они.
— Да! — едва оторвав голову от пола, громко, с подобострастием соглашался он, ползая по полу как черепаха с раскинутыми руками и ногами.
— Ну что, топтание помогло?
— Помогло!
Его еще несколько раз потоптали ногами.
В тот миг, когда его повалили на пол, у помоста наступила полная тишина. Что означал в тот миг, каждый человек, переживший эту сцену, вероятно, сегодня может высказать множество мыслей, которые ни в коем случае не мог поведать тогда. Такой миг с подобной сценой я испытывал несколько раз. Эта конкретная сцена вызвала в моей памяти эпизод из «Истории французской революции». «Когда 12 монархистов было выведено на эшафот, и их перед приведением смертного приговора в исполнение хотели раздеть донага, чтобы посрамить, они презрительно, высоко подняв головы глядя на толпу, выкрикнули: «Да здравствует король!».
Возмущенные французские революционные массы в этот момент молчали...
Автор резюмирует: в этот момент истинными победителями были монархисты, а не народ.
Нет, этот комментарий не верный. В это мгновение монархисты тоже не были победителями, а победили человеческая природа и гуманность.
Двенадцать монархистов после того момента мертвой тишины вовсе не испытали позора от раздевания.
Французский народ, а также человеческая природа и гуманность победили вместе. Хотя, как обычно, 12 отсеченных голов монархистов одна за другой скатились с эшафота.
После мертвой тишины, возникшей в момент, когда директор школы был повален на пол и семь или восемь ног наступили на его тело, в радиомикрофоне раздался голос соученицы, читавшей «высочайшие указания»:
«Пролетариат, борясь против буржуазии, осуществляя диктатуру над буржуазией, диктатуру в надстройке, включая все звенья в области культуры, пролетариат продолжает выкорчевывать представителей буржуазии, окопавшихся внутри коммунистической партии и под красным знаменем борющихся против красного знамени. Неужели допустим, чтобы они в этих коренных вопросах шли рядом с нами?... Наша борьба против них — это борьба не на жизнь, а на смерть... И ни в коем случае не означает равенства... например в так называемой гуманности и добродетели».
«Высочайшее указание» вызвало тишину вокруг помоста, пожалуй, даже на более короткое мгновение чем прежде.
Потом кто-то, размахивая кулаками, выкрикнул несколько потрясающих революционных лозунгов.
Тогда те несколько учащихся, которые топтали ногами директора школы, заряженные сверхреволюционными лозунгами, получившие подстрекательский, ободряющий и вдохновляющий импульс, почувствовав небывалый прилив революционного настроения, повязали вокруг его шеи веревку и, как собаку стащили с помоста, на спортплощадке стали принудительно учить ползать и лаять по-собачьи.
Он покорно, со всей серьезностью исполнял все их требования. Вероятно, потому что он не проявлял ни малейших признаков сопротивления, больше не возникало мгновений мертвой тишины.
Если бы тогда стащили с него одежду и спросили: «Ну что, помогло?», он, наверно, тоже ответил бы: «помогло». Так как его «реакционная» природа отличалась от природы двенадцати монархистов периода французской революции.
