Заборов вокруг школы не было. Поэтому выход к Зубовской площади и к Смоленскому бульвару был через арки дома № 15 и дома № 17. Это были в длину 6-ти этажные кирпичные дома, где жили в основном ученики 47-ой школы. Со мной в классе Таня Ельцина и Катя Сухова жили в подъезде, выходящем на Садовое кольцо. В этом подъезде когда-то жил герой Советского союза генерал Карбышев. В подворотне стоял бюст ему, и каждый год мы приносили 9-го мая цветы. Теперь – это барельеф, но 94-летняя Люда из нашего двора 9-го мая несёт туда букетик.
Люда Макарцева и Ядя Войткевич, и Ира Машинская – все из этого дома. У этого дома были чёрные ходы. В одном из подвалов жила семья дворников-татар. Шурочка Мишустина проучилась с нами только до 5-го класса. Чудесная была девочка! Там был детский садик, где через лет 40 было отделение «Мосэнерго». А далее открывался двор Военной юридической академии, которая выходила лицом на Ружейный переулок. На Садовое кольцо смотрел дом № 17, где сейчас продают ювелирные украшения. А на 1-ом этаже дома № 15 всегда был магазин «Кулинария», потом – фешенебельный ресторан, а сейчас вина Абрау-Дюрсо. И сохранился 2-х этажный, с мансардой, особняк Римских-Корсаковых, где когда-то жил артист Эрнст Гарин, ученик Мейерхольда, игравший Гитлера в первых антивоенных картинах.
Военная юридическая академия была разрушена. Десятки лет здание пустовало, разрушалось, и только в 20-х годах XXI века сломали общепит «Ёлки-палки», впоследствии «Шаурма», и построили чудесный квартал. Наша школа оказалась в окружении «Неопалимовского» квартала с высоченным 17-ти этажным зданием, и «Смоленского» квартала», где здание построено лесенкой. До сих пор висят объявления на окнах «Здесь продаются квартиры». А на первых этажах – банки, банки, банки.
Когда я вступила в пионеры, Соколка (Галя Сокольникова) схватила меня за галстук с возгласом: «Отдавай мои селёдки!». До старости я не понимала это выражение. Оказывается, и определённая завязка мужского галстука обозначается словом селёдка. Эра пионерских галстуков ушла в прошлое.
Во дворе у нас был чудесный детский сад в красном кирпичном здании, в окружении бараков и огромного здания по 7-му Ростовскому с коммунальными квартирами, с нашим домоуправлением. Сейчас там Турецкое посольство. В подворотне этого дома уборщица тётя Клава, имея ключ, собирала тряпьё, а потом сдавала его старьёвщику. И тут я вспоминаю как мы ждали во дворе стекольщика: «Вставляю стёкла, вставляю стёкла», как мы ждали старьёвщика: «Старьё берём, старьё берём». Помню как зелёную шерстяную ручной работы кофточку я выменяла на мячик, набитый опилками» на резинке, а галошики – на пищалку «уйди, уйди».
От бараков до мужской школы № 31, где сейчас Хамовнический суд, дядя Миша Некрасов создал сад. Земля была насыпная. Иногда я помогала ему. Помню вазоны с настурциями, сетка забора оплетена вьюнком. Это была Дюймовочка (пестик, головка, чашечка и венчик – это юбочка с фартуком…). По 7-му Ростовскому ездили машины к Виноградовским баням – это была гора, с которой мы катались на санках. Зимой возили на грузовиках под брезентом кочаны капусты. Мальчишки с проволочными крючками подцепляли их и отбрасывали нам. Счастье! Бесплатные щи!
Каждую неделю с мамой отстаивали очередь в баню. У Виктора Астафьева эта сцена описана очень талантливо, как мальчишки подглядывали в окна бани на женские тела. Старческие тела, пар, едкое мыло и ты, малышка, в этом царстве.
В доме № 15, вместо которого сейчас выстроен фешенебельный дом, был расписной потолок. Не пощадили. А между судом и этим домом вход на новый крытый мост им.Богдана Хмельницкого. С крутых берегов Москва реки, за школой № 31, катались на санках. Сейчас там парк, склоны облагорожены. Купаться мы бегали к Метромосту у 1-го Смоленского переулка. Пляж назывался диким. Летом все берега были в зарослях лопуха, и я искала там грибы шампиньоны.
Играли в вышибалы. Одной команде надо было уворачиваться от меча, который кидала другая команда. А если поймаешь мяч, то очки начисляются. В ножички я не играла, а мальчишки чертили круг, бросали перочинный ножичек, отрезали часть круга, пока совсем места не оставалось. Я была болельщиком.
