Меня провели через несколько изысканных, хотя и очень просто обставленных комнат в восхитительную обеденную залу, наполненную душистыми цветами и прелестными птицами: введенные в заблуждение ярким светом, они распевали как днем.
Я сняла капюшон и накидку — мне нечем было дышать. Нанетта ждала этого мгновения, чтобы ко мне присмотреться. На ее лице отразилась грусть.
— Ах! — воскликнула женщина. — Вы еще очень молоды, милое дитя! Вам пора остановиться в начале пути, не ходите дальше.
Господин герцог Орлеанский рассмеялся, возможно несколько деланным смехом.
— Это не то, что ты думаешь, Нанетта: госпожа просто подруга, не больше.
— Еще один повод вовремя остановиться. Разве я не знаю, куда ведет подобная дружба. Посмотрите, до чего вы докатились, Филипп, если ваши истинные друзья должны встречаться с вами тайком, ставя себя в неловкое положение, чтобы не позорить себя еще больше в другом месте. Бьюсь об заклад, что эта славная дама не ездит в Пале-Рояль, не так ли?
Я промолчала, предоставляя господину регенту возможность отвечать по своему усмотрению. После двух-трех довольно двусмысленных фраз он отослал Нанетту и велел ей принести ужин.
Когда мы остались одни, герцог снова извинился передо мной за вольные речи славной женщины и за то, что она говорила со мной так же, как с ним:
— Что поделаешь! Это давняя подруга, а у нашего брата так мало друзей, что невольно приходится дорожить ими.
Я отнюдь не собиралась на нее обижаться и охотно пожелала бы этому доброму принцу, который вызывал у меня все больше участия, много таких друзей, как Нанетта.
Превосходный ужин появился каким-то чудом — как по мановению волшебной палочки феи. Сервировка была не просто роскошной и великолепной, как во дворце, а еще лучше: бесподобная хрустальная и фарфоровая посуда, литейные формы которой были разбиты, и художникам воспрещалось их копировать. Никакой позолоты, простое столовое серебро, но в изумительном стиле.
Яства были немногочисленными: нам подали только четыре блюда. Я едва к ним притронулась, так как не была голодна. Регент ел с неплохим аппетитом; он был явно озабочен, и Нанетта не преминула ему об этом сказать:
— Вас что-то беспокоит, Филипп, вы страдаете.
— Нанетта, — с улыбкой ответил принц, — у меня свои заботы, свои печали.
— Ах! Я знаю… Полноте! Госпожа — поистине ваша подруга, раз вы привезли ее в такой день.
Женщина говорила с нами все время, пока она прислуживала за столом. Когда ужин закончился и принесли фрукты, Нанетта удалилась и мы остались одни.
— Ну вот, — сказал принц, слегка приободрившись от вкусной еды и выпитого им превосходного вина, — теперь вы видите, сударыня, что это не так уж страшно: ужин наедине с регентом, столь дерзким и распутным человеком. Вы уйдете отсюда, как и пришли, и у вас не будет повода сказать, что он оскорбил вас хотя бы одним словом или одним жестом.
— Это так, монсеньер.
— Между тем вы молоды, красивы и не лишены ума, притом такого, какой выделяет женщину среди других и обеспечивает ей особое место в истории любого века.
— Я, монсеньер?
— Вы, сударыня! Не торопите время, и вы еще увидите, сбудется ли мое пророчество. Я наблюдал за вами и слушал вас, а я знаю людей и разбираюсь в них. Душа нашего ближнего для меня отнюдь не потемки; если кто-нибудь меня обманывает, значит, я хочу быть обманутым и то ли от лени, то ли от скуки позволяю себя обмануть.
— Когда же вы успеваете скучать, монсеньер?
— Это то же самое, что спрашивать у больного: «Когда вы успеваете болеть?»
— Однако…
— Однако я занимаюсь всеми делами королевства и предаюсь всевозможным развлечениям, не так ли?
— Вероятно…
— Так вот, сударыня, я предаюсь развлечениям, чтобы забыть о делах королевства и занимаюсь делами королевства, чтобы отдохнуть от развлечений: все это мне смертельно надоело.
Регент закрыл лицо руками и сидел так некоторое время.
— Да, я охотно отдал бы все, чем обладаю, за то, чтобы жить со своими детьми, которых страстно желаю иметь, с детьми, любимой женой и несколькими друзьями — безвестными дворянами — вдали от шума и блеска. Я хотел бы жить со своей семьей, честно и спокойно, в согласии с Богом, с приходским священником и соседями, не зная, что на свете существуют короли и министры, честолюбивые помыслы и честолюбцы, а также ссоры и войны, — вот истинный рай, о котором я мечтаю и который мне никогда не суждено будет познать.
— Никто не подозревает об этом, монсеньер.
— Да, никто не подозревает об этом; никто не знает, что я собой представляю, даже те, что наиболее мне близки, ибо все подняли бы меня на смех, если бы догадались о том, что я думаю. Лишь один человек сознает это в глубине души и презирает меня за то, что он называет малодушием: это Дюбуа. Вот почему он умеет так ловко мной управлять и извлекать из всего пользу.
Я слушала этого бедного принца, и он вызывал у меня сильную жалость. В регенте было много прекрасного и поистине привлекательного, хотя он отнюдь не был красив, даже напротив. Меня тронули эти жалобы, и я попыталась утешить его; он слушал меня, недоверчиво качая головой:
