— Это еще не все. Вероятно, мне бы удалось найти средство от своих огорчений, если бы я основательно занимался делами, помышляя одновременно о собственной чести и славе моей страны, но я нуждаюсь в друзьях, сударыня, мне нужна искренняя любовь; я должен найти опору в поистине родственной душе, и не приятелям по забавам, не вероломным любовницам предстоит осушить мои слезы, когда я уже буду не в силах их сдерживать.
Будь на моем месте славная Аиссе, не любя при этом своего шевалье, она несомненно п р о н и к л а с ь бы страстным чувством сострадания к бедному регенту, который несколько раз подряд воскликнул душераздирающим тоном:
— Никто меня не любит! Никто меня не любит!
Что касается меня, то я могла лишь слегка растрогаться при виде неожиданного для меня несчастья этого человека, утешать его в течение нескольких часов и, главным образом, постараться превратить его печаль в радость, но никогда не была бы способна на глубокое чувство. Вследствие восприимчивости, свойственной людям моего возраста, когда так легко возбудить нервную систему, мне было жаль герцога Орлеанского, и я не смогла этого не показать. Регент отдавал себе отчет в моих ощущениях. Они ввели его в заблуждение, как и меня; в течение нескольких часов он был твердо уверен, что нашел противоядие от своего недуга, а я совершенно искренне верила, что мне удалось очистить свою память от груза прошлого и призраков будущего.
Признаться, это меня очень обрадовало, а принц был еще более счастлив. Он чувствовал более сильно и давно уже искал богиню, чтобы ей поклоняться.
Я не стану рассказывать, что было дальше, и о чем мы говорили во время этих недолгих минут самообольщения. Чтобы мне понравиться, регент предстал передо мной в облике героя, достойного бессмертия: он все преобразовал, избавил нас от злоупотреблений, прогнал своих глупых советников и собрал вокруг себя великолепный ареопаг. Я слушала, одобряла и восхищалась им все больше и больше. Свет уже давно пробивался сквозь тонкие занавески и затмевал мерцающие свечи, но мы ничего не замечали. Нанетта пришла нам об этом напомнить.
— Пора уезжать, монсеньер, — сказала она, — сейчас время сна, и слуги скоро придут в спальню вас будить.
— Ах! Это правда, Нанетта; ты даже не представляешь, от чего нас отрываешь.
— Монсеньер, я думаю о вашем здоровье. Госпожа может спать весь день, если ей так угодно, но вы! Вы должны показаться в обществе по своему обыкновению, и я не хочу, чтобы вас окончательно замучили, мой бедный Филипп; по крайней мере я не стану этому способствовать.
Я была тогда в полном замешательстве; я словно очнулась ото сна и старалась понять, что делать дальше; между тем господин герцог Орлеанский взял меня за руку и, когда Нанетта ушла, пылко спросил:
— Куда вас отвезти, мой ангел?
Что отвечать? Куда ехать? Мне казалось, что после этой безумной ночи дом мужа и родственницы для меня закрыт. Внезапно передо мной предстал призрак Ларнажа и начал бросать мне в лицо одну за другой клятвы, произнесенные утром в волшебном лесу. Это было какое-то наваждение, какое-то безумие; я чувствовала, что теряю голову, и не находила слов для ответа, ибо, возможно, была готова сказать грубость.
— Я спрашиваю вас, прекрасная маркиза, дивный ангел-утешитель, где вы намерены отныне жить? — снова спросил регент.
— У себя дома, монсеньер, у себя дома.
— Конечно, у себя дома; вот только, где будет находиться этот дом? Выбирайте: Франция велика, вся страна — в вашем распоряжении.
Я почувствовала себя оскорбленной и отдернула руку, которую он продолжал держать.
— Вы сердитесь, вы меня не понимаете. Поскольку отныне я буду жить ради вас, поскольку только вы сможете сделать меня благородным, сильным, неподвластным никаким порокам и стойким по отношению к любым невзгодам, вам нельзя меня покидать. Я должен видеть вас постоянно, каждую минуту, чтобы советоваться с вами и обретать подле вас мужество, которое мне понадобится; привычки неискоренимы, и если вы удалитесь, то дьявол, который очень хитер и всемогущ, вернется ко мне, а за ним последуют уныние и позор.
— Однако, монсеньер, я не могу…
Принц, как и я, увидел, что его мечта развеялась при свете дня; он догадался о моих чувствах.
— Ах! Вы раскаиваетесь! Вы меня больше не любите! — вскричал он проникновенным голосом. — Мне следовало бы об этом подумать и не доверять вашему возрасту, вашему легкомысленному сердцу; я страшно несчастен и обречен страдать до конца своих дней.
Я пришла в себя, и мне казалось, что жестоко продолжать его обманывать; тем не менее я предприняла еще одну попытку и вновь прибегла к нежным словам и умильным взорам. Принц последовал моему примеру и попытался мне поверить; мы оба прекрасно знали, что наши речи и взгляды лгут, но не смели в этом признаться: это было бы слишком мучительно.
— Отвезите меня к госпоже де Парабер, — попросила я, как бы подводя итог нашей встречи, — я не хочу от нее таиться, и мы вместе придумаем, как мне вернуться домой, чтобы там не заподозрили, будто я была где-то еще.
