Госпожа де Тансен долгое время не знала Фонтенеля; она была очарована его умом, красноречием и стала усиленно приглашать его к себе; он не отказывался.
Мало-помалу эта связь перешла в привычку вместе беседовать, обмениваться шутками и остротами; однако и он, и она были нужны друг другу. В отсутствие брата рядом с графиней не было никого, кто бы ей настолько подходил.
Как-то раз Фонтенель вел с этой особой шутливый разговор и сообщил ей, что он знает одного весьма чувствительного человека, члена Большого совета, который воспылал к ней страстью и жаждет за ней поухаживать.
— Что ж, приведите его ко мне, — ответила г-жа де Тансен, — чувствительный человек — такая редкость в наше время; я была бы не прочь с ним встретиться, чтобы как следует на него поглядеть.
— Этот человек не нуждается в средствах, он из приличной семьи судейских, вы можете его принять и представить кардиналу.
В ту пору Дюбуа был еще жив.
Господин де Ла Френе, тот самый чувствительный человек, о котором шла речь, в один прекрасный день был представлен кардиналу, и тот хорошо его принял. Знакомый Фонтенеля был не особенно умен, во всяком случае не отличался блестящим умом; он был довольно хорошо сложен и обладал благородными манерами; как бы то ни было, он был не лишен неких достоинств, ибо г-жа де Тансен, знавшая толк в мужчинах, удостоила его своей милостью и благоволила к нему на протяжении четырех лет.
Я бы не поручилась, что она осыпала милостями только Ла Френе, и у нас немало причин так думать.
Эта связь была очень бурной. Ла Френе оказался страшным ревнивцем. Он питал такую страсть к своей любовнице, что в пылу ярости постоянно грозился убить ее, убить своих соперников и в довершение всего покончить с собой.
Любовник устраивал г-же де Тансен отвратительные сцены, заставая у нее мужчину, особенно после смерти кардинала Дюбуа, когда, по его мнению, стал полновластным хозяином положения.
Я всегда подозревала, что Ла Френе не совсем в своем уме. Он часто приезжал ко мне, часами жаловался на свои беды и, признаться, чрезвычайно мне надоедал. Я никогда не могла понять, каким образом графиня Александрина так долго его терпела.
Однажды утром Ла Френе находился в моей комнате; я не знала, как от него отделаться, и пыталась найти выход из положения, как вдруг доложили о приходе д’Аржанталя, дожидавшегося меня в будуаре. Я воспользовалась этим предлогом и направилась к нему.
Д’Аржанталь был страшно разгорячен; он находился в невообразимо возбужденном состоянии и бросился в мои объятия. Дверь осталась открытой.
— Ах, сударыня, вы видели мою тетушку?.. — спросил он.
— Нет, — ответила я, удивившись этому вопросу не меньше, чем тону, каким он был задан.
— Я повсюду ее ищу, мою добрую, милую тетушку! Вы видите, как я запарился, гоняясь за ней, тем не менее мне надо ее увидеть.
— Почему это так срочно? Что вам нужно ей сказать? У вашей досточтимой матушки случилось какое-то событие? У вас очень радостный вид…
— Радуюсь ли я?! Еще бы! Сегодня утром тетушка была со мной такой доброй, такой милой, такой любезной!
— Чем же она вас порадовала, мой бедный д’Аржанталь?
— Я вам скажу, скажу вам одной, я должен это сказать, чтобы нс задохнуться от нетерпения.
Меня настолько разбирало любопытство, что я забыла о Ла Френе, оставшемся в моей комнате, села рядом с д’Аржанталем и начала его торопливо расспрашивать.
Сияющий молодой человек поведал мне, что он любит свою тетушку, питая к ней не любовь, а скорее сильную приязнь, но никогда не осмеливается ей об этом сказать, так как она внушает ему невероятное почтение. Словом, утром, приехав к г-же де Тансен позавтракать, д’Аржанталь дерзнул признаться ей в своих чувствах, попросил у нее совета, а также предложил стать его наставницей и подругой, ибо характер матери не позволял ему найти в ней то, что он искал.
Госпожа де Тансен ответила племяннику с очаровательной доброжелательностью, что она в восторге от этой просьбы, что она очень его любит, готова стать его советчицей во всех делах и надеется видеться с ним очень часто, как подобает тетушке и подруге.
Д’Аржанталь был так рад, так счастлив, что поблагодарил ее очень неловко, будучи не в силах высказать то, что думал; позже, успокоившись, он принялся искать ее повсюду, у всех друзей, чтобы выразить ей свою признательность.
Это было очень простодушно, и мне не в чем было его упрекнуть.
В то время как мой юный друг изливал душу, я услышала, как дверь моей комнаты оглушительно хлопнула — казалось, она едва не слетела с петель. И тут я вспомнила, что Ла Френе находился там, а также подумала о его страшной ревности.
— Ах! — вскричала я. — Нам суждено стать причиной несчастья… Ла Френе все слышал.
— Боже мой! Сударыня, я бегу к тетушке.
— Не вздумайте этого делать! Тут лечение окажется хуже болезни. Графиня и сама сумеет как-нибудь выкрутиться; она слишком умна, чтобы бояться этого болвана.
— Все равно, я волнуюсь.
— А я вам говорю, что незачем волноваться. Ваша тетушка отделается какими-нибудь словами, угрозами и сотрясанием воздуха, а потом все утихнет.
