Она была проста и в то же время тщеславна: стремилась сблизиться с сильными мира сего, очень гордилась знакомством с ними и знала, как им угодить, напуская на себя независимый вид. Не было ничего более странного, нежели ее благочестивые ухищрения; она ходила к обедне и скрывала это точно любовную связь; философы об этом знали и делали вид, что ни о чем не подозревают, чтобы не смущать свою мамочку.
Больше всего на свете г-жа Жоффрен обожала интриги и с наслаждением вмешивалась в чужие дела. Я никогда не допускала, чтобы она совалась в мои дела, вследствие чего она говорила, что я скрытная и потому нет никакой пользы со мной дружить, так как мои враги осведомлены на мой счет лучше нее.
Она знала свое место и говорила о себе то, что могли бы сказать и другие, — чтобы они молчали.
Однажды некий итальянский аббат явился попросить разрешения посвятить ей грамматику на двух языках.
— Мне, сударь, — ответила она, — посвящение к грамматике, да еще на двух языках! Мне, которая едва знает правила родного языка и делает ошибки в каждом слове? Вы слишком добры, я не могу на это согласиться.
Госпожа Жоффрен была превосходной рассказчицей, чрезвычайно веселой и естественной одновременно; она пользовалась малейшей возможностью, чтобы нас позабавить. Я не знала ни одной женщины, способной лучше нее незаметно привлечь внимание; она делала это с неподражаемым мастерством. Хозяйка не потчевала своих гостей рассказанной кстати историей, как г-жа Скаррон, чтобы они позабыли о жарком, но заставляла их забывать, что у нее очень скверный повар и в ее доме отвратительно кормят.
В общем, эти знаменитые ужины заслуженно пользовались славой, и я знаю мало вещей и людей на этом свете, о которых можно сказать то же самое.
Я уже рассказала почти обо всех завсегдатаях этого дома и описала почти всех его гостей — ведь это были почти те же самые люди, которые приходили ко мне. Однако я совсем не встречалась с художниками и музыкантами и плохо их знала. Моя слепота отдалила от меня живописцев, поскольку я не могла судить об их полотнах; что касается музыки, которую я тем не менее очень люблю, я не притязаю здесь на звание знатока.
По-моему, Гельвеций — единственный из этих прославленных людей, кому я еще не уделила внимания. Он написал необъятную книгу «Об уме», о которой столько говорили и до сих пор говорят, но она не вызвала у меня восторга. На мой взгляд, самое лучшее, что сделал философ — составил себе громадное состояние и осчастливил прелестную женщину мадемуазель де Линьевиль, которую мы до сих пор здесь видим и можем упрекнуть лишь в одном недостатке: она заполнила свой дом и свою постель ангорскими кошками, жирными и важными, как каноники. Что касается Гельвеция, то он был добрым, милосердным и благодетельным; он любил человеческий род и говорил о нем нечто чудовищное, хотя в мыслях у него было совсем другое. Сколько людей похожи на него: они считают своим долгом надевать на себя гнусную маску, чтобы скрыть свое прекрасное лицо!
После своих знаменитых обедов г-жа Жоффрен устраивала ужины в узком кругу, на которых подавали только сухие корки. Однажды кто-то говорил в моем присутствии об этих скудных трапезах и жаловался на злословие их завсегдатаев.
— Увы, сударь! — возразила я. — Куда ж деваться!.. Я не знаю, что бы вы ели в противном случае; единственный выход — подзакусить ближним своим!
Круг людей, посещавших эти ужины, был очень ограниченным. Госпожа Жоффрен принимала там лишь двух из своих мудрецов: Мармонтеля, жившего в ее доме, и Жанти-Бернара, который, как я уже говорила, вовсе не был милым. Там постоянно бывали дамы де Брионн, де Дюрас и д’Эгмонт, а также принц Луи де Роган, ухаживавший попеременно за всеми тремя. Все три дамы были очень красивыми, особенно г-жа д’Эгмонт — невозможно себе представить более привлекательную женщину, чем это прелестное создание.
Поскольку над крестильной купелью новорожденной стоял весь Юг, губернатором которого был ее отец, она получила странное имя Септимания; обычно ее так и называли, потому что это ей нравилось.
Я не бывала на этих ужинах, так как их не устраивали в мое время, и упоминаю о них лишь для того, чтобы поведать об этом странном обстоятельстве: три такие важные дамы ездили тайком к какой-то мещанке только для того, чтобы послушать сладострастное чтение «Нравоучительных рассказов» Мармонтеля и его незрелых трагедий. Они знали, что страшно себя компрометируют и совершают тяжкие грехи, в которых готовы были с наслаждением каяться. Вот что значит запретный плод!
