После этого беседа сошла на нет.
С тех пор Дора и герцогиня больше никогда не встречались. Сталкиваясь, они избегали друг друга и делали вид, что незнакомы. Самое интересное, что после этого случая герцогиня прониклась к любви отвращением и оставалась самой порядочной из придворных дам. Постарев, она считает себя моей должницей и совсем недавно снова благодарила меня за этот урок.
Что касается Дора, то я не знаю, винил ли поэт меня в своей неудаче, но, так или иначе, он больше не появлялся в моем доме.
Философы похожи на духовников, не слишком требовательных в вопросах морали. Так, г-н Дидро и его приспешники изо всех сил воспевают свободу, провозглашают ненависть к тиранам и ратуют за приход к власти республиканского правительства, которого они жаждут всей душой. Между тем, когда российская императрица скупила в несколько приемов библиотеку Дидро, состоящую примерно из сорока тысяч книг, причем в качестве главного условия оговаривалось, что владелец библиотеки будет беречь и хранить ее до конца своих дней, он весьма охотно принял эти благодеяния и начал превозносить великую Екатерину, называя ее философом (вероятно, для очистки совести).
Благодарность Дидро была столь велика, что он даже забыл о грешках царицы, которые были бы сочтены за ужаснейшее распутство, если бы какой-нибудь другой государь посмел даже подумать о таком. А вся эта свора вопила: «Осанна!» Я часто говорила об этом с Вольтером, который лишь улыбался и отвечал:
— Что поделаешь, сударыня! Надо прощать некоторые слабости человеческой природе.
Одна улыбка Вольтера говорила о многом и раскрывала мне его мысли. Ни у кого нельзя было увидеть более лукавой и красноречивой улыбки. Когда поэт был молод, его лицо излучало особое очарование, которое я не в силах передать. Статуя работы Пигаля, как меня уверяют, очень хорошо передает его черты. Увы! Не мне об этом судить.
Между тем Вольтер всячески помогал своей челяди, в том числе деньгами, и осыпал ее милостями. Так, он пригласил в Ферне Лагарпа с женой, детьми и всем его скарбом — словом, со всем его хозяйством, потому что этот человек едва сводил в Париже концы с концами. В качестве благодарности Лагарп похищает у поэта одну из песен его «Женевской войны», которую автор еще не собирался обнародовать, и распространяет ее повсюду со своими комментариями. Множество неприятных слухов доходит до почтенного старца; он наводит справки и узнает из достоверного источника, кому он обязан этой изменой.
Справедливо раздосадованный Вольтер высказал Лагарпу свои замечания и жалобы. В ответ гость, продолжавший жить в доме патриарха в Ферне, стал писать ему чрезвычайно нелюбезные и обидные письма, причем эти дерзости занимали по четыре страницы.
Господин де Вольтер этого не потерпел и прогнал неблагодарного человека, который его предал; таким образом слухи об этом низком поступке Лагарпа распространились среди философов. Почтенный старец опасался повредить своему ученику и отрицал его вину, перекладывая все на обстоятельства, но не уточняя, на какие именно.
На свете нет более желчного, злобного и гадкого человека, чем Лагарп. Этот найденыш, которого его спасители назвали именем улицы, где он валялся на мостовой, так и не смог простить обществу своего жалкого происхождения. Он хотел бы быть первым повсюду, он считает себя гением и признает только собственное мнение.
Однажды Лагарп пожаловал ко мне, хотя я его совсем не знала; он пришел якобы по поручению Вольтера, чтобы поговорить со мной о «Танкреде»; спрашивается, зачем ему понадобилось говорить со мной о «Танкреде»? Сейчас вы это узнаете!
— Сударыня, вы видели «Танкреда»?
— Да, сударь, — ответила я, весьма удивившись.
— Это божественно, не правда ли?
— Да, это божественно! В самом деле, это божественно! И что дальше?
— Так вот, сударыня, недавно я был на спектакле с господином д’Аржанталем. Рядом с нами в партере находился какой-то иностранец, который кричал, плакал и аплодировал. Я повернулся к нему и спросил:
«Не правда ли, сударь, этот Вольтер — великий человек?»
А этот болван отвечает мне попросту:
«Да, сударь, конечно, все это очень, очень печально».
Что вы об этом думаете, сударыня?
Я не усмотрела в этом случае повода для визита к незнакомой даме. Поскольку я молчала, он продолжал:
— Ах, сударыня, существует ли нечто более странное, чем то, что происходит сегодня? Знаете ли вы врача, который снимает напряжение и лечит от всех болезней путем расслабления?
— Нет, сударь.
— Разыщите этого лекаря, он раскроет вам глаза, и вы будете прекрасно видеть. Все болезни определяются по пульсу, и всему виной только нервы; когда с них снимают напряжение, человек выздоравливает; напряженные нервы — источник зла. Врач кладет вас на постель и снимает напряжение. Он причиняет вам страшную боль, вы кричите, даете ему горсть экю, а затем танцуете жигу. О Мольер, где ты? Это необычайно смешно, не так ли?
— Да, сударь, но…
— А новая мода на кофейни, вы о ней слышали?
— Еще нет, еще нет, сударь, хотелось бы узнать…
