Однажды утром, перед службой, кюре прогуливался, собираясь с мыслями, и увидел Раймона, забравшегося на лозу мускатного винограда и всласть поедавшего ягоды. Священник, захвативший своего питомца с поличным, с размаху ударил его плеткой и приказал следовать за ним в церковь, чтобы прислуживать ему во время мессы. Взбешенный Раймон подчинился, но дал себе слово отомстить.
И вот кюре начинает службу:
— Dominus vobiscum[19].
Ответа не последовало.
— Dominus vobiscum, — повторяет раздосадованный священник. — Отвечай, Раймон.
Снова тишина.
— Dominus vobiscum. Отвечай же, Раймон.
— Et cum spiritu tuo[20], проклятый обманщик!
Эти слова прозвучали на всю церковь.
Кардинал, рассказавший этот анекдот, очень нас развеселил. Я заметила, что служители Церкви — прекрасные рассказчики, когда они стары, умны и много повидали на своем веку. В подобных случаях им присущи особое благодушие и снисходительность, оправдывающие любые человеческие недостатки.
Зато мне не приходилось слышать более скверной рассказчицы, чем некая англичанка, которая повидала полсвета и привезла из каждой страны кучу непомерных притязаний. Эту даму зовут леди Монтегю; она долго жила в Константинополе, и когда с ней заводят об этом речь, можно умереть от тоски: приходится кусать себе локти, чтобы не зевать. Черт бы побрал эту зануду! Прямая противоположность ей — г-жа Жоффрен: она ничего не знала, но была восхитительной рассказчицей. Ее дочь, г-жа де ла Ферте-Эмбо, похожа на Монтегю, разве что она менее образованна и чуть более глупа. Эта особа без умолку рассказывала о дарах своей матушки философам и ее расходах на них.
— Ах! — говорила она. — Мне приходится тратить более ста тысяч своих кровных экю на поддержку «Энциклопедии» и ее сотрудников. Матушка отдала бы им все, будь она жива.
Несомненно, госпожа Жоффрен занималась неблагодарным трудом. Взять хотя бы польского короля Понятовского, которого она кормила и холила, когда он жил здесь и был бедным дворянином; как только поляк взошел на престол, он пригласил эту даму ко двору, чтобы в свою очередь ее принять. Странное зрелище являла собой эта довольно заурядная мещанка, опекавшая образованных людей и даже коронованных особ. Чего только не увидишь в наше время!
Я, конечно, хорошо знала то, что принято называть светом: весь двор, хотя я там совсем не бывала, весь город, людей, которые были заметны и продолжают оставаться заметными, а также литераторов и художников; мне очень хочется поскорее разделаться с этими последними, сверяясь сегодня с моими записями, а затем скорее продвигаться вперед. Время не терпит; в моем возрасте человек не уверен в завтрашнем дне.
Вот почему я решила встретиться с Пироном, о котором столько слышала; он один утверждал вопреки мнению целого света, что г-н Вольтер — посредственный человек, и я находила его суждение весьма своеобразным. Вольтер боялся Пирона и избегал его: в самом деле, никому не удавалось сочинять такие эпиграммы, как этому сыну аптекаря. Он осыпал ими философов, а также Академию.
Ученое собрание отклонило кандидатуру поэта из-за его знаменитой оды, но «Метромания» открыла перед ним двери Академии; к сожалению, король отказался утвердить это назначение.
В связи с этим Пирон как-то раз произнес в моем доме слова, которые я запомнила:
— Вместо цветистых фраз, которые расточает новый член Академии, ему следовало бы просто сказать: «Большое спасибо!» На что последовал бы ответ: «Не за что!» В таком случае нам пришлось бы выслушивать гораздо меньше скучных речей, и это было бы подарком судьбы.
Пирон был слепцом, как и я; мы с ним обменивались соображениями и замечаниями по этому поводу. Поэт приезжал ко мне редко, лишь зная, что застанет меня одну; больше всего он ненавидел знать, с которой надо было церемониться. Его речь была непрерывным фейерверком острот, насмешек и даже недвусмысленных колкостей. Когда его упрекали за этот поток злых шуток, он отвечал:
— Я не могу сдержать себя, иначе мне придется кусаться.
Сам Вольтер тускнел рядом с Пироном. Вот почему он не любил этого человека с более блестящим, хотя и не столь разносторонним умом, и даже был несправедлив по отношению к нему. Судите сами, кем надо было быть, чтобы затмить Вольтера!
Пирон умер в 73-м году. От него у меня осталась палка, срезанная в его родных лесах, которую он называл хлыстом для дураков. Философ не выпускал ее из рук и сопровождал каждую свою насмешку взмахом этой дубины. Посылая палку мне, он сделал на ней такую круговую надпись:
Человеком прямо противоположного склада был г-н Дора, родоночальник пресной поэзии и автор надушенных стишков, над которым шевалье де Буффлер столь остроумно подшучивал. Что касается меня, то этот человек казался мне невыносимым, из-за него я оказалась замешанной в одной истории; вот как это произошло.
Господин Дора был довольно красивый молодой человек; с тех пор он очень изменился (говорят, что он болен). Юноша нравился женщинам, и они это от него не скрывали.
