Я ни на что не жалуюсь, так как Вы обещаете вечно меня любить. Признаться, Ваши принципы мне чужды, но, слава Богу, я пока далек от желания обращать кого-либо в свою веру и считаю, что каждый вправе поступать согласно велениям собственной совести. Будьте спокойны, будьте счастливы, моя дорогая Аиссе, неважно какой ценой; я считаю, что приемлемы любые средства, лишь бы они не изгнали меня из Вашего сердца. Мое поведение докажет Вам, что я достоин Вашего расположения. О! Почему бы Вам не любить меня, ведь меня пленяют в Вас прежде всего Ваша искренность и чистота Вашей души. Я говорил Вам это тысячу раз, и Вы еще убедитесь, что я Вас не обманываю; справедливо ли ждать от меня доказательств в виде поступков у чтобы поверить моим словам? Разве Вы не знаете меня достаточно хорошо, чтобы возыметь ко мне то доверие, которое всегда внушает искренность людям у способным ее почувствовать? Будьте уверены, моя дорогая Аиссе, что отныне я стану любить Вас так нежно, как это только возможно, и столь безупречно, как Вы только можете желать. А главное, поверьте, что я еще меньше, чем Вы, склонен когда-либо связать себя другим обязательством. Я полагаю, что ничто не должно омрачать моего счастья, пока Вы позволите мне Вас видеть и надеяться, что Вы считаете меня самым преданным Вам в мире человеком. Я увижу Вас завтра и сам вручу это письмо. Я предпочел написать Вам, а не сказать это на словах, так как знаю, что не смогу сохранить хладнокровие, говоря с Вами о своих чувствах. Я еще слишком остро все ощущаю, а хочу быть лишь тем, кем Вы желаете меня видеть; раз уж Вы так решили, достаточно будет заверить Вас в моей покорности и неизменной преданности, какими бы узкими рамками Вы ни стремились ее ограничить, и не показывать слез, которые я не в силах сдержать, но скрываю это, ибо Вы заверили меня, что всегда будете моим другом. Смею на это надеяться, моя дорогая Аиссе, не только потому, что мне известна Ваша искренность, но и потому, что я убежден: столь нежное, верное и трепетное чувство, как то, что я к Вам питаю, должно найти отзвук в Вашем сердце».
Итак, жертва была принесена и с одной, и с другой стороны; возможно, для Аиссе это было труднее, чем для ее возлюбленного. Между тем шевалье был так подавлен и удручен, что на него было жалко смотреть. Его заботы простирались на все, что окружало больную, вплоть до ее собачонки Пати, чуявшей его издалека и возвещавшей о его приходе веселым лаем; вплоть до коровы, которая давала молоко и для которой он покупал сено. Ничто не могло сравниться с его страданиями, и нам постоянно приходилось его утешать; он надеялся спасти жизнь Аиссе, прибегнув к щедрости, и раздавал всем деньги: одному, чтобы тот выучил своего ребенка ремеслу, другой — на ленты и меховые воротники; это едва ли не граничило с безумием.
Мы спросили шевалье, зачем нужна подобная расточительность, на что он ответил:
— Чтобы все, кто окружает Аиссе, о ней заботились.
