Получив это письмо, г-н д’Эди сначала поспешил к своему близкому другу шевалье де Фруле, еще одному безупречному человеку, хотя и не столь очаровательному, как любовник Аиссе. Вольтер, как я уже говорила, списал с обоих этих идеальных шевалье своего Куси для «Аделаиды Дюгеклен». Затем молодые люди явились ко мне, и потрясенный д’Эди показал письмо, сказав:
— Ах, сударыня, посмотрите, что она мне пишет, и скажите, что это значит!
— Это дело рук женевской гостьи, — был мой ответ, — я уже давно этого опасалась. Что вы собираетесь предпринять?
— Он должен подчиниться воле своей подруги, сударыня, — заявил г-н де Фруле, — порядочному человеку не полагается принуждать женщину к тому, чего она не желает.
— Она передумает!
— Она не передумает, сударыня. Вы не знаете Аиссе так, как знаю ее я. Раз уж она отважилась такое написать, значит, решение ее окончательно. Наверное, бедняжка долго боролась с собой, вот почему она таяла на глазах. Теперь она смирилась.
— Что ж, шевалье, смиритесь и вы.
— Это меня убьет.
— Это убьет и вас, и ее, ибо я уверена, что Аиссе этого не переживет.
— Увы, сударыня, зачем причинять нам столько горя; неужели вы полагаете, что именно в этом заключается добродетель?
Мне нечего было ответить, и г-н де Фруле тоже промолчал.
На протяжении недели бедная Аиссе не желала встречаться с шевалье. По истечении этого срока ее верная Софи явилась ко мне вся в слезах и сказала, что госпоже очень плохо, что следует без предупреждения послать к ней шевалье, иначе она откажется его видеть, и что мадемуазель, несомненно, умрет, если не будут приняты меры к ее спасению.
Шевалье поспешил к Аиссе, и она поневоле его приняла; он встал перед ней на колени, расплакался и с удрученным видом стал умолять, чтобы она его не прогоняла. Аиссе была растрогана до глубины души, и на этот раз, как я и предполагала, г-жа де Каландрини снова просчиталась.
Однако в тот самый день Аиссе получила смертельный удар; постоянная борьба, которая шла между ее сердцем, разумом и совестью — словом, между всеми ее чувствами, — стала невыносимой. Больная окончательно слегла; ее грудь и внутренности были поражены, и, в конце концов, она смогла питаться одним лишь молоком, хотя оно не приносило ей никакой пользы. Поведение Аиссе становилось невыносимым; больная сама не знала, чего хотела: она то прогоняла несчастного молодого человека, то вновь его призывала; она молилась, плакала и так мучилась, что порой кричала, как роженица. Всем было ее жаль. Ее страдания причиняли боль нам самим.
Затем случилось то, что нельзя было предвидеть; Бог, желавший призвать Аиссе к себе, выбрал в качестве своего орудия особу, наименее пригодную для этой миссии.
Госпожа де Парабер вознамерилась заставить больную исповедаться. Она не раз об этом говорила, заявляя, что если Аиссе согласится, то ей станет гораздо спокойнее. Когда я выразила недоумение по поводу того, что маркиза решила превратиться в проповедника, она сказала:
