Ее слова сопровождались такой трогательной улыбкой и таким ангельским взглядом, что мое сердце забилось чаще.
«Я приду, мадемуазель, приду!.. — воскликнул я. — Кто устоял бы перед вашей просьбой?»
«Сударь, только приходите не за тем, чтобы плакать, — подхватила старшая сестра, — дома мы предпочитаем смеяться».
Я охотно сказал бы этой гордячке что-нибудь обидное; она это поняла и принялась надо мной подтрунивать. Если бы не сестра, не знаю, как бы я с ней обошелся; вместо этого я попросил оказать мне милость, позволив проводить их домой. К моей просьбе отнеслись благосклонно; мы вместе вернулись в город, я проводил их до дома, но отказался войти в него, невзирая на уговоры; мне надо было побыть в одиночестве.
Прекрасное лицо мадемуазель Дюнуайе, ее нежный голос, ее робкий взгляд, ее грусть поглотили все мои мысли и чувства. Днем и ночью я думал только о ней; между тем я еще не ответил на сделанное мне предложение и однажды утром получил письмо, полное чрезвычайно ласковых упреков, — их адресовала мне сама госпожа Дюнуайе. Она приглашала меня приехать на следующий день на обед.
Вам, вероятно, известно имя этой выдающейся интриганки, прибегавшей к бесконечным уловкам, чтобы заставить всех говорить о ней, и много лет существовавшей за счет своих пасквилей, наветов и литературных поделок — всевозможной грязи, какую только способен извергать порочный ум в сочетании с неискренним сердцем и беспринципной совестью.
Я это знал, но дочь интриганки ни в чем не была виновна; ее дочь была прекрасной, как день, трогательной, кроткой, исполненной очарования; я готов был любить девушку вдвойне за ее красоту и за ее злосчастие. Я долго колебался, но наконец решился и написал госпоже Дюнуайе очень учтивое письмо, извиняясь за промедление и принимая приглашение.
День показался мне бесконечным, ночью я не сомкнул глаз и на следующий день приехал с визитом раньше чем следовало. Меня похвалили за такое рвение. Госпожа Дюнуайе была очень приветливой; она знала мою семью и стала так много говорить мне о ней, а также о господине де Шатонёфе и обо всех моих друзьях, оставшихся во Франции, и так заинтересовала меня своим рассказом, что я не успел рассмотреть ее как следует.
Там собралось многочисленное и избранное общество: множество иностранцев, изгнанники-протестанты и всякого рода недовольные. За столом непринужденно беседовали, шутили и читали: все это не особенно меня занимало. Я не отходил от моей прекрасной инфанты и беседовал с ней вполголоса, словно мы были одни; мне удалось вызвать у нее интерес к своей особе; не решаясь признаться красавице в любви, я позволял ей читать это в моих глазах и ушел не раньше, чем заручился разрешением вернуться на следующий день и приезжать каждый день.
С тех пор я не упускал случая видеться с девушкой; это стало моим единственным занятием, и, что бы там ни говорила госпожа де Парабер, эта любовь могла сравниться с самыми прославленными романами, с самыми неистовыми страстями. Вскоре девушка тоже меня полюбила; подлинные чувства почти всегда взаимны.
Госпожа Дюнуайе, казалось, ничего не замечала; я заподозрил ее в корыстных мотивах, в намерении прибрать к рукам состояние моего отца, ибо мы отнюдь не таились. К каким махинациям она собиралась прибегнуть? Я так этого и не узнал и по сей день не догадываюсь. Мы опрокинули все материнские расчеты, а она по той же причине помешала осуществиться планам, которые мы строили.
Бедная девочка ужасно страдала; она терпеть не могла происков матери и заявляла ей об этом открыто, а также не раз отказывалась принимать участие в ее коварных замыслах, и эта мегера ее ненавидела. Она хотела превратить дочь в рабыню, сделать ее своей жертвой и держать в узде из боязни, как бы та не рассказала о материнских кознях и не обрекла их на провал. Такая жизнь была для девушки невыносимой, и она уже искала способ от нее избавиться, но тут появился я и стал одновременно ее наперсником и возлюбленным.
— Уже и возлюбленным?
— О сударыня, все было очень благопристойно. Мы собирались пожениться и не помышляли ни о чем дурном. Я был частым гостем в этом доме, и госпожа Дюнуайе не представляла себе, чего я добивался; она понимала, что я люблю ее дочь и догадывалась о ее любви, но не придавала этому значения; ей хотелось лишь вертеть мной как вздумается и заставить во всем ей повиноваться.
По правде сказать, сын парижского нотариуса с изрядным состоянием был довольно приличной партией для изгнанницы. Мне было только восемнадцать лет; дама полагала, что я не лишен способностей, и мной было бы легко помыкать; так или иначе, будучи зятем или нет, я мог ей пригодиться.
