Я не понял, чем была вызвана эта предупредительность, однако у дамы был недобрый взгляд, я почувствовал подвох и решил предупредить мадемуазель Дюнуайе; однако мать проявила такую бдительность, что к дочери было невозможно приблизиться, и мне пришлось уйти, так и не перемолвившись с подругой ни словом.
Когда мы все вышли на улицу, дамы вернулись в дом; мало-помалу звуки в нем затихли; как только моя возлюбленная легла спать, она услышала скрип открывающейся двери и увидела свет. В комнату вошла госпожа Дюнуайе: ее глаза метали молнии; мать подошла к постели бедной девушки и, без всяких предисловий, решительно приступила к делу.
«Отдайте мне ключи от ваших шкатулок», — потребовала она.
«Зачем, сударыня?»
«Затем, что я хочу их осмотреть; думаю, я имею на это право».
«В моих шкатулках ничего нет, уверяю вас».
«Я хочу туда заглянуть и уверена, что найду доказательство ваших дурацких замыслов. Давайте живо».
«Каких замыслов, сударыня?» — с испугом спросила девушка.
«Мне все известно, повторяю; замолчите. Ваш щеголь еще не добился своего, как он полагает, и я покажу этому внуку сельского нотариуса, как похищать благородных несовершеннолетних девиц!»
Мадемуазель Дюнуайе, привыкшая к притеснению, в любом другом случае покорилась бы материнской воле, но речь шла о нашей любви, и она стала возражать.
«Вы не получите этих ключей, сударыня; вы злоупотребляете своей властью».
«Неужели! Я, мать, не вправе потребовать писем вашего ухажера, тем более когда вы собираетесь опозорить наш род завтрашним побегом с грязным рифмоплетом? Если вы не дадите мне ключи, я взломаю замки и, так или иначе, вы не выйдете из этой комнаты, уверяю вас».
Дама заметила на стуле сумочку дочери. Из-за опрометчивого движения моей подруги, протянувшей было руку в сторону стула, мать поняла, что искомый предмет находится там, и живо схватила злополучную сумочку, которой было суждено изменить мою судьбу.
Увы! Ключи и в самом деле лежали там. Шкатулки были открыты; от отчаяния девушка ломала руки и громко кричала. В доме к этому привыкли, и никто не встревожился. Мать шарила повсюду и завладела объемистой пачкой моих писем, где по извечному недомыслию восемнадцатилетних влюбленных подробно излагался план нашего побега.
Таким образом, я оказался во власти этой злодейки, которая могла причинить мне серьезный вред и даже отправить меня на виселицу, ибо ее дочь действительно была несовершеннолетней, а улики, указывающие на похищение, были налицо — я ничего не скрывал. В течение двух часов мать убеждала несчастную дочь в своем всесилии и говорила о том, что должно за этим последовать; затем она удалилась, прихватив с собой вещественные доказательства и тщательно заперев жертву, вновь, как никогда, оказавшуюся в ее власти.
Между тем я пребывал в полнейшем неведении и, облокотившись на подоконник, любовался дивной ночью и луной, предаваясь поэтическим и любовным восторгам; словом, я витал в облаках вместе со своей фантазией и душой. Я не стал ложиться и встретил рассвет, терзаемый понятным нетерпением; этому дню суждено было стать самым прекрасным в моей жизни: моя нежная пастушка должна была отныне принадлежать мне вечно душой и телом.
Я занялся приятными приготовлениями и тщательно привел себя в порядок, а также нарвал множество цветов в саду, чтобы составить из них букет; моя подруга так любила цветы! Я уложил свои самые красивые украшения и самые новые вещи. Мне хотелось, чтобы моя возлюбленная увидела этот небольшой чемодан, собранный для нашего побега, и ее глаза засияли от радости. То был бы восхитительный миг.
Затем я пошел взглянуть на нашу коляску, чтобы еще раз убедиться, что лошади и возницы на месте; я боялся малейшего промедления и какой-нибудь помехи; к тому же это напоминало мне о подруге. Время шло; через час мы должны были встретиться или, по крайней мере, я стал бы ждать. Я обошел вокруг дома госпожи Дюнуайе. Все было закрыто, и окна дочери тоже, подобно остальным; у меня мучительно сжалось сердце и появилось дурное предчувствие. Однако я не решился наводить справки, опасаясь узнать правду.
В последний раз я зашел домой, чтобы написать господину де Шатонёфу, полагая, что мы с ним больше не увидимся. Я сидел за столом, как вдруг раздался довольно сильный стук в дверь.
Сначала я решил затаиться и не отвечать, опасаясь, что это какой-нибудь докучливый посетитель, который может меня задержать. Но тут забарабанили еще громче, и мне пришлось открыть; я узнал голос своего покровителя.
«Торопитесь, сын мой! — воскликнул он. — Речь идет о важном деле».
Подобно всем влюбленным, я думал только о своей любви; осознав, что она под угрозой, я поспешил впустить моего услужливого друга. Право, какие важные дела могли у меня быть, кроме сердечных? На сей раз я не ошибся.
«Мальчик мой, — сказал мне господин де Шатонёф, — вы допустили большую оплошность и поставили меня в необычайно трудное положение».
«Каким образом, сударь?»
