«Возможно ли, чтобы такой умный малый, как вы, оказались в таком нелепом положении! Вы любите девушку, собираетесь ее похитить и имеете глупость писать об этом, подставляя себя под удар».
«Что вы хотите сказать, сударь?» — спросил я, охваченный дрожью.
«Вам прекрасно известно, что я хочу сказать. Ваша дурацкая затея не удалась: мать обо всем узнала и сегодня утром увезла дочь за город, чтобы сбить вас с толку; благодарите Бога за то, что он уберег вас от неимоверной глупости».
Слезы подступили к моим глазам, но стыд не позволял мне заплакать.
«Послушайте-ка меня и давайте попытаемся вас выручить, ибо вы попали в переплет. Я вынужден довести до вашего сведения следующее, и скажите спасибо, что мне удалось решить дело таким образом: уезжайте из Голландии либо прекратите всякие сношения с мадемуазель Дюнуайе. Обещайте, что не станете больше искать встречи с этой девицей, не попытаетесь ей писать и в конце концов окончательно забудете ее».
Я молчал, краснея, бледнея и зеленея; мне казалось, что я сейчас упаду в обморок.
«Подумайте, сударь, — продолжал мой наставник, не дожидаясь отклика, — вам грозила по меньшей мере каторга. Вы угодили в лапы интриганки, непорядочной женщины, которая может вас погубить и не откажет себе в таком удовольствии, если это будет ей выгодно или если вы заставите ее это сделать; повторяю, подумайте хорошенько».
Я пролепетал что-то, понимая лишь одно: моя бедная подруга снова оказалась под страшным гнетом матери. Я трепетал при мысли о притеснениях, выпавших на ее долю, и совсем не думал о себе; угрозы меня не пугали, я пожертвовал бы всем, даже своей свободой, лишь бы девушку оставили в покое. Вы видите, что я очень ее любил, госпожа маркиза.
Господин де Шатонёф поучал меня в том же духе больше часа. Я успел прийти в себя и решил, что главное — не двигаться с места, а клятва, вырванная под угрозой каторги, ничего не значит; поэтому я дал обещание больше не встречаться со своей подругой и получил разрешение остаться в Голландии.
Какую же боль я испытал, когда остался один и смог осознать, насколько велика моя утрата! Я возненавидел все, что меня окружало; эти вещи, собранные с такой радостью, эти свежие, еще не успевшие завять цветы, это начатое письмо теперь казались сущими упреками и даже угрызениями совести. Если бы не я со своей роковой любовью, на бедную девушку не посыпались бы новые несчастья; теперь ее ждали еще более гнусные издевательства, и я не мог с этим смириться.
Получив позволение не показываться в обществе, я взял шляпу и отправился за город; я избегал тех мест, где уже не было моей возлюбленной, тех мест, которые были свидетелями стольких радостей и стольких обманутых надежд. Я решил не возвращаться домой даже вечером. Бог тому свидетель: я бродил по окрестностям, не имея намерения искать подругу; мне было неизвестно, куда ее увезли, и с моей стороны было бы глупо и безрассудно стремиться снова с ней встретиться.
Утром, чуть свет — я ночевал на какой-то ферме, где меня приютили за то, что я был приятным на вид малым, — итак, утром, после легкого и скромного завтрака я двинулся в обратный путь.
Я шел вдоль цветущего луга, поросшего густой травой и усеянного маргаритками; вдоль дороги вился какой-то ручеек, журчавший слева от меня. Я был один и уже не сдерживал слез: мое сердце, наполненное множеством разноречивых чувств, любило слишком сильно вследствие моей неопытности и чересчур буйной фантазии. Это напоминает речи Маскариля, но я должен точно передать, что тогда испытывал, а мои впечатления были не лишены выспренности — такое случается с молодыми поэтами.
Внезапно звук человеческого голоса заставил меня вздрогнуть; я поднял голову и увидел на другом берегу ручья хорошенькую крестьянку, которая сидела и пасла овец; она разговаривала с собакой, глядя в мою сторону, и говорила обо мне; поэтому я понял ее уловку.
«Ступай, милый Фидель, ступай к этому молодому господину, который плачет; спроси, что ему надобно, и не можем ли мы чем-нибудь помочь его горю; спроси, не желает ли он у нас отдохнуть; он тебе не откажет, мой славный песик, ведь у тебя такие красивые умные глазки».
Как вы понимаете, крестьянка не употребляла подобных слов, но говорила примерно это. Я остановился и в свою очередь посмотрел на нее; собака уже перебежала через ручей и вертелась рядом, всячески ко мне ласкаясь.
«Ответьте Фиделю, молодой господин, — продолжала славная девушка, — и не отвергайте нашей помощи; когда я вижу плачущего человека, у меня невольно возникает желание его утешить».
Эти слова были произнесены по-голландски; я понимал этот язык, но не мог на нем говорить. Призвав на помощь все свои познания в грамматике, я попытался втолковать крестьянке, что я чужестранец, оплакивающий свою любимую, и что мне ничего не нужно, а затем поблагодарил ее за сочувствие. Девушка выслушала меня серьезно, без смеха; узнав, что я горевал из-за любви, она предложила мне перейти через ручей и сесть рядом с ней.
