Хотя я и сам все знал. В подробности режима меня посвятила Эмилия и дала четкие указания на разные случаи. Поэтому мальчик не мог поведать мне чего-то нового, но таким образом я старался максимально сблизиться с ним и попытаться войти в его узкий круг друзей. Так, по крайней мере, посоветовала поступить Эмилия, чтобы Виктор мог полностью доверять мне и делать то, о чем я просил бы его. Нередко дети, узнавшие о своей скорой смерти, закрываются в себе, абстрагируются от внешнего мира и начинают считать себя одинокими. Этого нельзя допускать. Так их организм еще быстрее исчерпывает свои ресурсы, не получая поддержки извне.
– Сейчас у нас прошли процедуры, а теперь свободное время. После обеда – сон. Потом снова процедуры и свободное время. А потом ужин… – перечислял Виктор.
– Хорошо. У тебя сейчас свободное время, а можем мы пойти погулять?
– Недолго можно, совсем чуть-чуть. Так говорят старшие.
– Я надеюсь, нам разрешат чуть подольше. Ты не против?
Он замотал головой, а после скомандовал:
– Мне нужно одеться. Пошли.
Взяв за руку, Виктор повел меня к себе в комнату. Он шел очень медленно и как бы прихрамывая. Смотря на Виктора сзади, я видел, что его ножки были такими же тонкими, как и ручки. Тем не менее он шагал очень уверенно, крепко держа меня за руку, но при этом старался сжимать еще сильнее. Я даже смог прочувствовать его слабое сердцебиение, которое ощущалось через лучевую артерию.
Каждая комната в хосписе предназначалась только для одного ребенка с родителями. Все они были однотипны: детская кроватка, тумбочка, шкаф, кровать побольше, небольшой телевизор, и обязательным атрибутом являлся цветок, стоявший на подоконнике. Комната Виктора ничем не отличалась от других за маленьким исключением: на его окне стоял не цветок, а кактус. Поначалу я был удивлен этим, но позже Эмилия мне объяснила, что так захотел сам мальчик.
Мы потихоньку стали одеваться. Виктор показывал вещи в шкафу, которые следует достать, а я очень аккуратно пытался их надеть на него. Как я успел заметить, гардероб был довольно скудным. В шкафу, помимо взятых из него кофты, брюк, куртки и шапки, остались лишь одни штаны и серая рубашка. Я поинтересовался у Виктора, почему у него так мало одежды, на что он пожал плечами. Я пообещал привезти ему новую одежду. Дело было вовсе не в ее количестве, а в том, что она не совсем подходила по размеру и была прилично поношенной.
Погода оставалась сносной с момента моего первого приезда в хоспис. Пасмурные облака целыми днями гуляли по небу, но так и не собирались в дождевые или снежные тучи. Солнце пусть и редко, но все же показывалось на глаза. Ветер был переменным, в основном усиливался к ночи, а с утра становился практически неощутимым.
Мы вышли во двор. Поток свежего воздуха сразу ударил в лицо. Я посмотрел на Виктора. Он старался глотать своим ртом каждое новое дуновение ветра, закрывая при этом глаза и приподнимая голову к небу. Мы так простояли не меньше пятнадцати минут, пока он наслаждался этим занятием. У меня и мысли не возникло оторвать его от этого, несомненно, важного дела. Пока я наблюдал за ним, ритм моего сердца, подобно ливанскому народному танцу, чередовался от быстрого к умеренному.
– Хорошая погода, не правда ли? – изрек Виктор, закончив, как выяснилось позже, свой каждодневный ритуал.
– Наверное, – усомнился я.
– Почему «наверное»? Посмотри, как светло! – он отпустил мою руку и сделал оборот вокруг своей оси.
– Светло, но ведь погода бывает и другой. Ты знаешь другую погоду?
– Какую другую?
– Ну… ту, когда солнце светит ярко и излучает тепло.
– Да, я знаю такую. Но она бывает только летом.
– В основном да.
– Так зачем говорить сейчас о том, что будет не скоро?
Я задумался. Этот вопрос прозвучал так же неожиданно, как и все, что происходило со мной в последнее время. Я посмотрел на Виктора. Его бледное лицо было вдумчивым, а темные глаза вопросительно смотрели. Мой мозг пытался собрать хоть какой-нибудь ответ и предоставить его мальчику, но несколько провальных попыток заставили меня закончить это бессмысленное занятие.
– Виктор, я считаю, что это личное дело каждого. Если кто-то хочет говорить об этом, то пусть говорит.
– А если этот кто-то говорит о том, что будет не скоро, получается, он живет тем «не скоро», хотя лучше ему было бы жить «сейчас», – он снова взял меня за руку.
– Знаешь, нельзя говорить обо всех, как об одном. Все люди разные. С разными привычками и манерами, – я внимательно посмотрел на него, ожидая новый, не менее философский вопрос.
– Если все люди разные, то почему они делают все одно и то же каждый день?
– О чем ты, Виктор?
– Все просыпаются в одно время, все ходят на работу, все увлекаются одними и теми же вещами…
– Ну… так заведено в мире. У всех должно быть занятие по душе, должна быть работа. У некоторых людей они совпадают. В этом нет ничего плохого.
