Я не общался ни с кем кроме Долли. Дни напролет я сидел в своей квартире, иногда выбирался на пары в Политехнический. Я ждал каждую среду, пятницу и воскресенье и ехал через центр, через толпы людей на Лесопарковую. И все эти люди были для меня безликими, даже если падали посреди вагона, даже если вставали на сиденья, даже если везли на плечах экзотических попугаев или лемуров. Их глаза для меня были пустыми, я никогда не думал, куда они едут. Однажды только я видел двух смеющихся парней, один бы рыжий, а другой черноволосый и кудрявый. И этот рыжий сказал своему товарищу:
— Всегда смотри на людей, Чехов. Многое увидишь.
Я не понял, с чего это он обратился фамилией великого писателя, но меня это мало заволновало тогда. Молоды. Небось, первокурсники. Эти слова я обдумывал еще очень долго тогда, я даже пытался последовать такому совету. У меня ничего не получилось. Лицо было лишь у Долорес.
Я вышел из автобуса и за пару минут добрался до дома, сердце мое разъедало непривычное и даже приятное волнение, что сегодня вся моя чертановская тоска закончится! Я непривычно бодрым шагом кинулся в свою квартиру, не с первого раза попал в замочную скважину. Я не стал разуваться и сразу принялся искать отцовский пистолет. Им застрелился он. Им застрелюсь и я.
Рыскал в темноте и не заметил, как задел телефон, тот упал на пол. Обычный, белый, такой, как у всех.
Тогда я замер. Я смотрел на трубку у моих ног, кусал губы… Я забыл, что искал, мои мысли опустились на этот телефон. В глубине головы тихо пела любимая песня Долорес. Все в голове мешалось, предсмертная тревога исчезла, сменилась отвращением к оружию на верхней полке шкафа. Белое, словно телефон, волнение, по-настоящему приятное, прорычало внутри меня.
— Алло, это Долорес? Я люблю тебя.
Ваня остановился и поднял на Чехова полные надежды глаза. Он много раз жмурился и запинался, читая, словно проглатывая свое нежелание как-то связывать себя с этой литературой. На моменте, где упоминался он сам и Женя, парень косо засмеялся и на секунду уткнулся лицом в тыльную сторону локтя. Есенин щелкал губами, исправляя написанные небрежным круглым почерком описки, тупил глаза на излишне романтичных моментах и постоянно краснел, а на фоне бледных рук он казался совершенно алым, как советский флаг или рак. Женя, не отводя напряженного взгляда, следил как губы друга выкидывали новые и новые интересные фразы, полные глубины прекрасного русского языка — полного великолепия, как самые грандиозные джунгли ярких, пестрых бабочек. А еще этот текст был полон чувств и страстей самого Вани, все, как он и со стороны говорил — Есенину действительно чудилось, что он будто наблюдает со стороны за веселым рыжим парнишкой, и в этом произведении он объяснил, что делает это глазами несчастного главного героя.
