— Это очень здорово, Ваня… — Чехов забрал из рук друга рукописи, которые он ему протягивал. — Очень точно, тоска передана мастерски. Я всегда был уверен, да и, впрочем, уверен сейчас, что ты любую идею способен выложить в красивом свете. Лира при тебе, остается дерзать, Есенин. Ты способен. Иногда мне кажется, что ты дитя Аполлона. Рыжий, яркий такой. Талантливый, как никто. Я в восторге, Ваня. Ты невероятный. — Женя улыбнулся, наблюдая как лицо товарища наливается краской, а губы складываются в нежную, детскую ухмылку. — Я вот тоже нарисовал сегодня… — он вытащил с кровати холст с незавершенным изображением поэта и молча протянул в ладони.
— Это я? — Есенин вскинул голову на друга, и глаза заблестели яркими огоньками, он засмеялся с благодарностью и любовью.
— Ты.
— Так красиво! Женька, дружище, спасибо большое.
— Я часто вас рисую, ну, друзей, пока вы чем-то заняты. — он сунул руку под кровать и достал оттуда стопку бумаг, плотно лежащих друг на друге. — Это Адам играет на синтезаторе. Вот и Кот на коленях. — смущенно проговорил он, указывая на пушистый комок на ногах юноши с коричневыми волосами по плечи в зеленом свитере, пальцы которого бережно скакали по клавишам. — Это Базаров спит на своих учебниках. — Женя улыбнулся, передавая в руки картину с дремлющим другом на смятых книгах рядом со слабо горящей старой лампой. — Вот Сашка читает какую-то свою азиатскую мифологию, он всегда морщится от сложных имен. — Чехов выставил вперед холст, на котором аккуратный черноволосый парень глазами впивался в строки. — А вот ты… — все остальные изображения, которых было где-то шесть были заполнены рыжими волосами, веселой улыбкой и веснушками, покрывающими все лицо. — Тебя рисовать лучше всего — ты сияешь всегда. Даже когда тебе кажется, что ты потух, это не так. Ты был бы не собой, если бы не горел. Ты же иначе не можешь — сын звезды. — Женя отклонился назад, кусая губы и взволнованно глядя на товарища, лицо которого успело сменить все эмоции: смех, тоску, благодарность и сожаление. — Знаешь, что мне больше всего понравилось в твоем рассказе? То, что там все хорошо закончилось. Герой выбрал любовь, а не смерть. В тебе все также живет надежда, Есенин. Ты ее не ощущаешь, но она есть. Ты спасешься, я сделаю все возможное, чтобы это случилось. Ты продолжаешь верить в чудо, это я и люблю в тебе, рыжий. — Чехов наклонился к товарищу и потрепал того по голове, глядя в голубые блестящие глазки.
Поэт молчал, но все его существо говорило одно — спасибо.
В театре стоял шум, актеры и музыканты дружно торопились домой, окружив новенького, румяного и спокойного Адама Коровьева. Он улыбался нежно, отвечал на все вопросы, но особого рвения к общению не испытывал, все из вежливости. При всей доброте и мягкости музыканта он никогда не был общительным сорвиголовой, как тот же самый Есенин — если разговор переходил за грань погоды и учебы, что случалось редко, то значит, Адам уже считал человека другом. Сейчас он доброжелательно попрощался с товарищами по работе и складывал вещи в сумку в опустевшей гримерке. Его прекрасное одиночество закончилось быстро, но приятно.
— Привет, ты домой собираешься? — Алина аккуратно заглянула в комнату, сжимая в маленьких руках яблоко.
— Здравствуй, Алина. Да, а ты? — он улыбнулся, закидывая на плечи рюкзак, кивнул девушке в сторону выхода и галантно пошел рядом с ней.
— Я заходила к дедушке, он сказал, что ты здесь. Я решила заглянуть.
— А сейчас куда? Домой?
— Я хотела заехать на Патриаршие пруды.
— Не далековато?
— Адам, сейчас осень. Ради такой красоты я готова ехать куда угодно.
— А Витя с тобой?
— Нет. Я одна. Составишь компанию?
— Составить компанию?
Эти две фразы парень и девушка выпалили одновременно, в упор глядя друг на друга, и рассыпались в звонком смехе. Отвечать не пришлось — каждый понимал, что нужно другому.
