– Ладно, братан, уговорил. Раз в центральном магазине продают, значит, этот нож можно с собой возить. Спасибо тебе большое за всё. Ты мне очень сильно помог здесь. Без тебя я не смог бы стать хозяином этой ласточки – моей первой в жизни иномарки. В Алма-Ате были автомобили, но то были машины отца, а не мои. Да и иномарок у нас в семье никогда не было. Благодаря тебе, Иван, я теперь крутой пацан. Все девчонки Питера теперь мои будут, – улыбался я игриво.
– Поделишься хоть парочкой, если в гости приеду, – подшутил друг в тему.
– Базара нет. Зуб даю. Ты же меня знаешь. За такую машину и такой нож – половина всех девчонок твоя, – сказал я с кавказским акцентом, и мы вместе широко заулыбались.
Подаренный нож я показывал таможенникам трех границ: немецко-польской, польско-белорусской, белорусско-российской и везде спрашивал о том, можно ли такой нож ввозить в страну. Все хранители границы говорили мне, что такой нож либо «можно ввозить», либо – «наверное, можно ввозить», так как он находится в упаковке и был куплен в магазине. Правда, таможенников всех границ больше интересовали немецкие толстые каталоги, журналы мод и порножурналы, которые мне друг предусмотрительно в большом количестве положил в багажник, уже зная, как задобрить и отвлечь таможенников всех социалистических стран.
В Питере я пару недель спокойно ездил на машине по городу с этим ножом в бардачке, пока как-то вечером на Дворцовой набережной меня не остановили сотрудники ОМОНа в бронежилетах и с автоматами. В тот вечер кого-то грохнули, застрелили прямо в центре города, что, в общем-то, для тех времен было почти обыденным, банальным делом среди бандитов, деливших сферы влияния в городе. Со мной в машине ехали хороший знакомый и его беременная жена. Был уже одиннадцатый час вечера. Все мы возвращались домой с оперы «Хованщина» Мариинского театра и были в прекрасном настроении. Когда мы остановились перед милицейским «уазиком», закрывшим проезд по улице, ко мне подошел здоровый омоновец с автоматом и попросил документы. Я вышел из машины и дал ему водительское удостоверение и техпаспорт. Омоновец их проверил, вернул мне, посмотрел пассажиров в машине и остался спокоен. Я понял, что сейчас меня отпустят, и взялся уже за ручку двери, чтобы сесть в автомобиль, когда услышал от него стандартный в таких случаях вопрос: «Оружие, боеприпасы, наркотики или ножи в машине есть?»
Вопрос был произнесен спокойным тоном, как будто эту фразу в конце проверки он должен был повторять по инструкции каждый раз.
Я не люблю по жизни врать даже в мелочах, поэтому сказал омоновцу, как на духу: «Есть только нож, купленный в магазине. Лежит в упаковке, в бардачке».
– Покажите.
Я спокойно достал картонную упаковку с ножом и дал проверяющему.
Он посмотрел изображение ножа на упаковке, китайские иероглифы, потом достал нож, открыл лезвие и, ничего не говоря мне, развернул голову в сторону милицейской машины и громко крикнул: «Товарищ капитан!».
Я понял, что дело начинает принимать не тот спокойный ход, на который я надеялся.
– Уважаемый, послушай. Зачем нам капитан? Давай сами договоримся. Видишь, у меня женщина беременная в машине, ей домой нужно, ведь уже поздно. Некогда мне здесь разбираться с вашим командиром.
Но омоновец и слушать меня не хотел. Просто холодно и молча смотрел на меня сверху вниз. Подошел капитан. Он тоже был одет в бронежилет. На плече командира висел укороченный, без деревянного приклада автомат «Калашников». На меня капитан даже и не посмотрел, а сразу взял из протянутой руки рядового омоновца нож.
«Немногословные ребята. Друг друга без слов, с полпинка понимают», – подумал я.
Капитан осмотрел нож и сказал коротко, обращаясь к сержанту: «Задержанного доставь в отделение милиции. Думаю, что это холодное оружие». Потом капитан отдал нож омоновцу, развернулся и быстро зашагал к «уазику». Я обратился к уходящему командиру и хотел с ним переговорить, но он, не обращая на меня внимания, быстро уходил. Рядовой омоновец тоном, требующим беспрекословного подчинения, сказал, чтобы я сел в машину и следовал за милицейским «Жигулем», в котором поедет он. Мои документы и нож он забрал и сказал, что отдаст их в отделении милиции. Ничего не оставалось, как следовать за представителями закона.
Не особо разбираясь, чем отличается обычный нож от холодного оружия, я все же немного заволновался. Совсем даже не хотелось провести полночи в отделении, доказывая, что ты не осел, а законопослушный гражданин, который этот нож провез через три границы. В отделении нас продержали часа полтора. Молодой парень, старший лейтенант, записал с моих слов показания, под которыми я расписался, и сказал, чтобы я к нему пришел через два дня.
