Мне кажется, даже если бы она сказала, что даст отыметь себя везде, я бы завелся меньше, чем от простой просьбы.
Я жутко туплю, потому что пока подбираю подходящий ответ на ее просьбу, Эвелина распрямляется и тянется к моему лицу. Задерживается лишь на мгновение, чтобы взглядом прижечь губы. Будь моя воля — я бы притяну ее за волосы и просто порвал ее бледные губы в хлам, так жадно и голодно до них, но Эвелина успевает быстрее. Горячо, причиняя боль, впивается в мой рот, и мы синхронно выдыхаем друг в друга все, что скопилось за это время: желание, нежность, пустоту, страсть, ненависть, надежду. Как будто высасываем друг у друга недостающие части друг друга, чтобы стать целыми механизмами, а не сломанными бумажными куклами. Мне нужно заполнить себя ее обжигающим холодом, заморозить всю дрянь, что еще пытается всплыть и напомнить о себе противными образами прошлого.
Мне нужно ее клеймо на моем прошлом.
— Я бы тебе исповедался, — выдыхаю с глубоким хрипом откуда-то из самого сердца.
— Я сегодня без воротничка, — без тени улыбки бормочет Эвелина, и снова целует. — Господи, Руслан, я бы трахнула твой рот снова и снова.
— Слава богу, у меня на лице нет сломанных ребер, — пошло шучу я, и Эвелина задерживается. Отстраняется на минуту, чтобы дать мне увидеть и ее нерешительность, и странное смущение. — Что? — не могу понять, где прокололся.
— Мне ничего не нужно взамен, Кот. — Она сглатывает и снова скребет зубами по нижней губе.
— Это не «взамен», — притягиваю ее затылок и мягко обхожу языком следы от ее зубов на губе. — Это «прости, что я пока хренов инвалид». Ну или «я просто хочу вылизать тебя между ног». Какая формулировка больше нравится?
Пока я говорю, Кошка, как зачарованная, следит за каждым движением моих губ, и я знаю, что пока мои слова стынут в тишине, она уже представляет, как это будет, и прозрачное серебро глаз темнеет от желания.
— Я бы тебя убила, если бы ты сказал «куни», — вдруг выдает совершенно строго, как училка. И переиначивая мои слова, добавляет: — Скажи такую же пошлость еще пару раз, Кот, и я тоже кончу в штаны.
Она просто идеальная.
Я бы сказал: описал во всех подробностях, как и что сделаю с ней языком, но Кошка снова глушит меня поцелуем, на этот раз заводясь просто от того, что я поглаживаю раскрытой ладонью ее шею и изредка ловлю вибрацию удовольствия в горле.
— Сможешь глубоко? — Не сразу узнаю свой голос. Ее рот такой тугой, что я просто дурею от одной мысли заполнить его собой.
— Попробую, — размыкая наши губы с влажным звуком, говорит она.
От наших поцелуев ее губы припухли, и в голову ударяет шторм развратных мыслей, отчего член дергается, и Эвелина чутко реагирует на это движение. Стаскивает через голову свитер, остается в одном бюстгальтере и тут же прижимается к моему стояку животом.
— Я придумал название твоему пуританскому лифчику, — говорю я, пока Кошка возится с пуговицами моей рубашки.
— Это очень дорогой лифчик, — бросает она, с облегчением прикусывая мою, наконец доступную, ключицу.
— Да срать. Он называется: «Придумай сам!» Сними еге, Кошка.
Она сверкает глазами и сексуально мурлычет:
— Сейчас моя очередь тебе отсасывать, так что правила тоже мои. Когда будешь главным ты, можешь хоть порвать — все равно.
Кошка прикусывает кожу у меня над соском, потом слизывает темное пятнышко следа, как будто извиняясь за боль. И делает это снова. Раз за разом опускаясь ниже до самого пупка. Я начинаю ерзать от нетерпения, и ладонь сама скользит в белоснежную копну волос. Пока она обводит языком мышцы пресса, я позволяю себе слабость запрокинуть голову и закрыть глаза. Она точно издевается сейчас, потому что нарочно выбирает такие углы, под которыми моему трещащему по швам члену не достается даже смазанного прикосновения. Терпение взвинчивается все сильнее и сильнее, и когда Эвелина в очередной раз рассеянно проводит губами совсем рядом, я готов насадить на себя ее рот, даже если это будет грубо.
— Мне упрашивать? — готов сдаться я.
— Ты же хотел поцелуев, непонятный мужчина. — Она точно издевается. — В следующий раз формулируй свои желания поточнее.
Я все-таки сжимаю в кулаке ее волосы, вынуждая поднять ко мне лицо.
— Кошка, у меня больше нет тормозов, прости, — искренне извиняюсь я, потому что это последняя более-менее осознанная фраза, которую я смогу сказать до момента, пока не кончу. — Но в более точных формулировках, я, блядь, хочу трахнуть тебя в рот.
То, как она обзывает губы — настоящая фантастика.
— Заводят твои грубости, — признается шепотом, на миг снова краснея в области спинки носа и «яблочек» щек.
И снова укладывает ладони на мой член, даже не скрывая, что упивается ощущением полной власти надо мной. Моя больная слабая рука все-таки сжимает покрывало, когда она проводить пальцами вверх и вниз, размазывая влагу по головке.
Мозг официально «отключается».
