Но еще я знаю, что сейчас мне лучше держать рот на замке, и просто наполнить три стакана купленным на днях коньяком. А я все думал, зачем Эвелине понадобилась бутылка дорого бухла в пару к хорошему вину. Надо на будущее предложить ей вешать на бутылки стикеры с подписью: «На случай важных переговоров».
Эвелина делает глоток, я просто обмакиваю губы, потому что в моей крови столько фармакологии, что лучше не рисковать, а вот теща в два хлопка приговаривает все и взглядом просит налить еще. И новую порцию тоже выпивает залпом. Судя по тому, как морщится, пьет она редко и точно градус поменьше.
Поднимает на меня взгляд, вскидывает руку, когда Эвелина пытается что-то сказать. Похоже, солировать все-таки мне. И это хорошо.
— Ты с ней за деньги?
Я ждал этот вопрос. Даже странно, что мы с не с него начали, потому что едва она меня увидела — сразу поняла, что к чему. Вопросы о здоровье были просто данью вежливости.
— Нет. Деньги у меня есть.
— И чем ты планируешь ее обеспечивать? У моей дочери большие запросы.
Кошка поджимает губу.
— Хочу открыть ресторан.
Сгружаю на тарелку свежую порцию, и женщина берет свежий блинчик, складывает его в четверо и кладет в рот.
— Ну с этим ты справился лучше, чем ее бабушка.
Наверное, в ее словах скрыт какой-то тайный смысл, потому что Эвелина с шумом выдыхает, и делает то, чего я раньше никогда не видел: прислоняется лбом к моему плечу, сперва улыбается, а потом беззвучно плачет, дергая плечами, словно заевшая игрушка.
— Если ты ее обидишь, — продолжает Розанова, — то не найдется на карте такого места, где бы мы тебя не нашли. Это понятно?
В башку лезет какая-то хрень о том, что я и сам за нее кого хочешь обижу, но в моем поломанном состоянии это будет просто нелепый пафос, поэтому просто обнимаю Кошку за плечи. И надеюсь, что проверку я с горем пополам прошел.
— Я сама поговорю с отцом, — говорит Розанова, прежде чем уйти. — Я позвоню, когда будут… хорошие новости. Дай ему пару дней.
Эвелин порывисто обнимает ее, и они выходят за порог, о чем-то еще долго разговаривая на улице прямо под моросящим майским дождем.
Эвелина возвращается в дом только через час: еще долго сидит в плетеном кресле на крыльце, подтянув колени до самого подбородка и просто смотрит на дождь. Я даже примерно догадываюсь, о чем она думает, потому что и у меня бывали моменты, когда укрывало так, что не хотелось видеть вообще никого, даже собственное отражение. Надеюсь только, что у нее обычный приступ женской меланхолии, а не самокопание экскаваторным ковшом.
Я держу наготове горячий чайник, и как только Кошка переступает порог кухни, силой всучиваю ей чашку. Она делает такой жест бровями, будто получила от меня не просто жест искренней заботы, а яйцо Фаберже. Усаживается на барный стул и алчно смотрит на горку блинчиков, которые я успел сложить треугольниками.
— Ты знаешь, что моя бабушка была настоящей мастерицей их готовить? — говорит она, поближе подтаскивая тарелку.
— Судя по комплименту твоей мамы, теперь знаю.
— Это был не просто комплимент. — Эвелина все-таки решается взять один, откусывает и медленно, с расстановкой жует. Потом жмурится, и подпирает голову кулаком. Наверное, если бы Кошка в самом деле была кошкой, то уже бы прогнулась в спинке и пришла гладиться. — Руслан, я уже говорила, что люблю тебя? Нет? Считай, что сказала.
Мне кажется, она делает это нарочно. Выбирает самый странный и неподходящий момент из всех возможных, чтобы сделать признание. Ни на секунду не сомневаюсь, что Эвелина не бросает слова на ветер и не говорить об этом запросто, для красивого слова или чтобы подчеркнуть, как ей нравится моя готовка. Она в самом деле меня любит, и чтобы не краснеть, как малолетка, говорит об этом вот так: на кухне, за чашкой чая, после разговора с ее матерью, который, как я думал, поставит на нас большой и жирный крест.
— Скажи это еще раз, — прошу я, и тоже свожу важность момента к простому трепу: стоя к ней спиной, заправляю кофеварку. А руки дрожат так, что приходится поставить чашку не на блюдце, а на стол, чтобы посуда не звякала, будто у перепуганной школьницы.
— Я люблю тебя, Кот, — бесхитростно повторяет она. — И я буду рада, если ты расскажешь про ресторан не только моей маме, но и мне.
Так вот что они обсуждали на улице.
Когда кофе готов, я сажусь напротив Эвелины, стараясь не тревожить еще конкретно болящую ногу. И, неожиданно для самого себя, начинаю рассказывать ей про Амстердам, про то, что потихоньку изучаю варианты покупки бизнеса и вида на жительство. А когда прихожу в себя — мы уже сидим в гостиной на полу с блокнотом и с ноутбуком, и кучей распечаток, которые я сделал со своего телефона, когда нарезал круги возле того маленького ресторанчика на набережной.
— Руслан? — Эвелину явно смущает мое внезапное молчание.
— Знаешь, я ведь никому еще не рассказывал, — почему-то смущаюсь я.
