Женщина пыталась бороться со статусом матери-одиночки — возникла легенда погибшего отца ребенка, она не поворачивала голову на шепот за спиной. Гордо несла «бремя позора». Такие были нравы. Особенно перед родственниками и соседями.
Долго его любила, вспоминала, на что-то надеялась. Хотя алименты он платить отказался, возможно, по наущению своей матери.
Она узнала, что он женился, у него родился второй ребенок. Но с женой вскоре разошелся и был постоянно в поиске. Новых женщин выбирал достойных, со статусом и статью, что бесило, огорчало и обостряло комплексы и обиды брошенной с ребенком женщины.
Нельзя сказать, что Вера росла в нелюбви, но она являлась живым укором и причиной несчастливой жизни, безусловно. Нервические реакции матери на поступки, учебу и даже болезнь дочь пугали, она их предугадывала и боялась крика и даже оплеух.
Но надеялась, что это от болезненной любви. В самоотверженности матери было отказать нельзя.
В нос девочке постоянно тыкались упреки в адрес отца, злые, обидные, оскорбительные, антисемитские, о чем девочка не имела никакого понятия. К тому же она никогда отца и не видела, даже на фотографиях. Представляла его чудовищем и негодяем. Хотя понимала, что из матери выплескивается обида и, может, остаточная любовь.
Мать часто повторяла фразу, врезавшуюся в память, что мужчинам нужно только одно… Вера долго не понимала, что это — одно. Но с детства усвоила, что мужчинам доверять нельзя: они коварны, неверны, ищут путь полегче и выгодней, что они все — гады!
Они жили вдвоем всегда, с рождения Веры. Редкие мужчины замечались рядом; мать много и ответственно работала, мало и плохо занималась домом, не увлекалась кулинарией — всё было просто, быстро, из консервных банок или готовых полуфабрикатов. Но даже это вспоминалось вкусным — наверное, от недоедания.
Они жили скромно в части маленького ветхого дома, далеко от центра города, что было не престижно; с печным отоплением и без водопровода и канализации. Но тогда многие жили так, даже не понимая, что это ненормально.
Спали мать с дочерью в одной комнате, разделенные мебелью.
Нечаянно замеченная мастурбация матери, вначале непонятная, впоследствии оставила сильный негативный, но и поучительный след в душе и в закоулках памяти.
Мать многие годы была одна.
Только значительно позже, когда Вера была уже замужем, у матери появился постоянный любовник, намного моложе, статусный и симпатичный. Мать гордо представила его дочери, случайно заставшей их полураздетыми.
Вера искренне радовалась за мать. Ей минуло пятьдесят лет тогда, по теперешним меркам — еще молодая женщина. Но связь длилась недолго — он был женат.
Вера рано вышла замуж на первом курсе института. Дефлорация случилась спонтанно. Мальчик, однокурсник, ставший уже близким другом, всегда был рядом, даже в трудную минуту, и однажды сказал: «ТАК надо!» — и она поверила, забыв заветы и советы матери.
Он казался надежным. Таким и оказался. Она представила его строгой матери, он ей понравился.
Мать, считая себя умноделикатной, опытной и дирижирующей окружающими людьми женщиной, выпытала секрет у дочери «об отношениях УЖЕ!» и,
Трудно сказать, любила ли она предоставленного ей Богом и Судьбой.
Безусловно, он был самым близким человеком и, видимо, любил ее. Но он прожил недолго. Вера овдовела в очень молодом возрасте.
Эта неуверенность в чувствах мужчины и своих, полученная от обожженной матери, сформировало всю жизнь Веры — она не верила в любовь. Ведь мужчинам нужно только ОДНО! Конечно, подразумевался секс, но такого слова не было в словарном запасе большинства советских людей и «это» обсуждалось иносказательно, шепотом и стеснительно.
Так случилось, что, прожив длинную жизнь, Вера вряд ли кого-то по-настоящему любила.
Влюблялась — да! Нечасто, но окрашено это было всегда в черные цвета сомнений: как быть, идти ли на интим? А страх беременности? А страх заразиться венерической гадостью? Она всегда думала об очереди предыдущих партнерш по сексу у оказавшегося рядом, тяжело дышавшего от возбуждения мужчины и о безусловной «грязности» его предыдущих партнерок.
И эта мысль, будоражившая ее мозг, загораживала и ее сексуальные ощущения, и смелость, и заставляла держать стягиваемые с нее трусы (иногда, не часто) изо всех сил… Она научилась превозмогать свое возбуждение, желания и чувства.
Портрет матери как бы стоял в углу зрения, назидательно грозя пальцем! И Вера давила в себе всё — и физиологию, и романтизм, и чувства симпатии к человеку в тактильной близости. Другие, не привлекательные для нее, и приблизиться не могли. Шел жесткий отбор в голове; гормоны и чувства не считались значимыми и отвергались рассудком, как неконструктивные. Ущерб сознательно подавлялся нарочитой брезгливостью, скрываемой сексуальностью.
