Невероятно, но ей все же удалось заснуть. Табита поняла это, когда соседка стала спускаться с койки. Сначала показались ее голые ступни с накрашенными ногтями и татуировкой в виде паука на лодыжке, затем обтянутые серыми лосинами голени. Черная футболка задралась, явив проколотый металлическим кольцом пупок. Потом Табита увидела обрамленное темными волосами гладкое овальное лицо. В ушах качнулись ободки серег. Девушка была не меньше шести футов росту, спортивного телосложения. На вид лет под тридцать, хотя судить сложно. Накануне Табита ее толком-то и разглядеть не успела – сразу забралась в постель и закуталась с головой в одеяло.
– Привет!
Женщина никак не отреагировала. Она молча шагнула к унитазу и отдернула занавеску.
Ах вот оно что! Камера изначально предназначалась для одного человека, но теперь к койке приварили второй этаж, поставили дополнительный стол и бельевой шкаф, а отхожее место отгородили низкой занавеской.
Женщина спустила штаны и шлепнулась на сиденье унитаза. Выражение лица у нее не изменилось, словно она была здесь одна. Табита отвернулась к стенке и натянула на голову одеяло, чтобы ничего не слышать.
Зарокотал слив, из-под крана полилась вода. Табита дождалась, пока соседка закончит умываться, слезла с кровати и принялась за свой туалет. Протерла под мышками, брызнула водой на лицо. Потом натянула выданные холщовые штаны, футболку и толстовку. Сунула ноги в кроссовки.
– Табита, – представилась она.
Соседка поглядела на нее сверху вниз, продолжая расчесывать волосы. Табита отметила, что та на голову выше нее.
– Еще вчера познакомились.
Повисла неловкая пауза.
– А тебя как звать?
– Микаэла. Что, забыла?
Дверь камеры скрипнула и отворилась. На пороге показалась тележка с двумя металлическими сосудами, которую катила худенькая невзрачная женщина.
– Чай, – произнесла Микаэла.
– Чай, – эхом отозвалась Табита.
Женщина наполнила две кружки. Табита открыла свой контейнер с завтраком: пластмассовая миска, ложка, рисовые хлопья, пастеризованное молоко, два кусочка черного хлеба, масло и малиновый джем. Ножа не было, так что масло пришлось намазывать черенком от ложки.
Табита не помнила, когда ела последний раз, и сразу же принялась за еду. Хлеб был суховат, но с чаем нормально. Табита высыпала хлопья в миску и залила молоком. Оно оказалось теплым и чуть кисловатым на вкус. Гадость та еще, но ничего не поделаешь – Табита съела всё и наклонила миску, чтобы допить остатки молока.
Однако есть хотелось все так же.
Табита пристроилась на унитазе, кое-как спрятавшись за низкой занавеской. «Словно животное», – подумалось ей. В глазах плясали огни, в ушах стоял звон. Внезапно ей захотелось изо всех сил приложиться лицом об стену, сделать что-нибудь, что принесло бы ей облегчение, что прекратило бы все это.
Но вместо этого она подтерлась, подтянула штаны, сполоснула руки и снова уселась на койку. Читать было нечего, делать ничего не хотелось. День казался бесформенным и ужасно длинным. Впрочем, книжка бы здесь не помогла. Тогда бы Табита подумала, что это и есть ее нормальная жизнь, а не чудовищная ошибка, которую необходимо срочно исправить и вырваться на волю, домой.
Микаэла чистила зубы. Чистила долго, с усердием. Сплюнув в раковину, она наклонилась и набрала воду ртом прямо из-под крана. Затем выпрямилась и звучно прополоскала горло. Табите казалось, что все ее чувства резко обострились: ее раздражали звуки, запахи, близость чужого тела… Микаэла убрала волосы в пучок и вышла из камеры. Вернувшись через несколько мгновений, она оперлась на стол и посмотрела на свою соседку:
– Не сиди просто так.
Табита промолчала. Говорить не было сил.
– Будет только хуже. Поверь мне, я-то здесь уже четырнадцать месяцев.
– Куда ты сейчас ходила?
Микаэла как-то безучастно взглянула на нее:
– А тебе разве не выдали памятку? Ну, там, где про физические упражнения, душ, расписание библиотеки?
– Что-то вроде давали, – ответила Табита. – Но мне ни к чему. Меня сунули сюда по ошибке.
– А, вот оно что… Не думай, что сможешь просто сидеть на койке и тебя никто не заметит. Это как на школьной площадке. Стоит такая маленькая девочка, мечтает только, чтобы все от нее отстали. А вот фиг. Тебе надо встряхнуться. Встань и сходи в душевую.
– Не хочется. Потом как-нибудь.
Микаэла повернулась к столику Табиты.
– Вот, – протянула она принесенное с собой полотенце. – Бери мыло и ступай мыться. Сейчас же!
Микаэла вышла из камеры, оставив открытой дверь. Табита поднялась с постели. Холод пробирал до костей. Она снова глянула в окно: небо затянулось белой дымкой. «Должно быть, снег пойдет». Было бы неплохо – белые пушистые хлопья, падающие всего в нескольких дюймах от нее, изменяющие пейзаж до неузнаваемости.
Табита подхватила полотенце и мыло и направилась в центральный зал, наполненный шарканьем шагов, хлопаньем дверей, кашлем и шлепаньем мокрых швабр по полу. К ней сразу же устремилась очень худая женщина в длинном коричневом платье, с покрытым сетью морщин лицом, длинными седыми волосами и распухшими от артрита руками. К груди женщина прижимала кипу каких-то бумаг.
