— Вам и вашим людям не совладать с ним. Кайло Рен чувствителен к Силе и прекрасно обучен, как темный джедай. Только я, его мать, тоже будучи одаренной, способна удерживать его мощь. Разве не было бы разумно со стороны Викрамма пойти мне на встречу и позволить держать пленника подле себя?
О нет, она не намерена была сообщать о его слабости; напротив, мыслила необходимым утаивать это небольшое, но важное обстоятельство столько времени, сколько сможет.
Глаза Диггона засветились лукавым, недобрым огоньком.
— Не волнуйтесь на этот счет, генерал. Неужто вы всерьез считаете, что я не предусмотрел такого важного обстоятельства, как способности вашего сына? На борту корабля его ожидает одна любопытная компания, хотя она, к сожалению, вряд ли покажется ему приятной.
Волна ужаса затопила мысли Леи. Ее материнское чувство отыскало в прозвучавших словах необъяснимо зловещий смысл.
В ее представлении все, что выходило за рамки ее полномочий являло собой тайную угрозу для Бена; везде она видела намек на самое ужасное, и даже там, где этого намека не было в помине. Как же можно было отступить? Как же отойти в сторону, допуская к сыну этих людей? Он и так будет порядком напуган и сбит с толку, когда очнется — и все в результате ее отвратительной выходки. А если они отыщут его бессознательным, и так унесут с собой? Лея опасалась даже подумать, каким испугом и отчаянием наполнится в этом случае сердце Бена, когда тот придет в себя, с каким головокружительным натиском, с какой безудержной силой он набросится на первого же тюремщика, который посмеет к нему приблизиться. Ненамеренно вымещая при этом злобу еще и на обманщицу-мать.
Нет, невозможно допустить, чтобы так вышло! Часовой готов был до последнего не покидать свой пост, даже если он отлично видел, к каким катастрофическим последствиям способно привести его упорство, и даже если в глубине души все же понимал, что голос разума рано или поздно принудит его подчиниться. Потому что Лея, как ни полно было ее сердце той совокупности чувств, которая, как ни одна другая, способна толкать любого человека на безрассудные поступки, все же не готова была взять на себя ответственность за смерти ни в чем не повинных людей, а возможно, и гражданских лиц. Ведь никто не может ручаться, как выпадут карты, если вдруг начнется суматоха и завяжется перестрелка; кому случится победить, а кому умереть.
Пока представители обеих противопоставленных друг другу сил — люди Диггона и подчиненные Охара — хмуро разглядывали друг друга, дожидаясь, когда наступит решающий момент, который повлечет за собой развязку; в это время ни одна из сил не обратила поначалу внимания на показавшийся в глубине коридора, за спиной генерала белый силуэт, который вскоре приблизился; приблизился неровным, трясущимся от слабости шагом, постепенно преобразившись в высокого и бледного молодого человека. И только когда он подошел так близко, чтобы все вокруг могли ясно увидеть его, и остановился рядом с Леей, в сознание каждого ударили мрачная торжественность и неожиданность его появления, его многозначительное, осуждающее молчание и угрюмо-внимательный взгляд, то и дело перебегавший от одного лица к другому.
Заметив появление юноши, генерал в бессильном ступоре попятилась на пару шагов, готовая теперь ожидать, чего угодно. Трудно поверить, но матери вдруг показалось, что само напряжение молчаливого противостояния этих людей каким-то образом привлекло, и даже позвало ее сына выйти всем напоказ. И что этот его поступок был каким-то злосчастным образом связан с нею.
— Довольно, — приказал его спокойный и твердый голос с налетом отвращения. Юноша явно давал людям понять, что их возня неприятна ему до глубины души.
Лея внезапно поняла, что за выдержанностью этого голоса таится нечто, не имеющее определения, для нее по-настоящему невыносимое.
Толпа же, позабыв о всяком воинствующем беспокойстве, медленно прозревала, что происходит. Раскрыв пошире глаза, люди увидели белизну больничных одежд молодого человека и такую же белую повязку, скрывающую рану на его голове, видели его тяжелый взгляд, по-звериному внимательный, содержавший легкую насмешку и даже своеобразный лоск, видели бескровные его губы, которые то ли улыбались, а то ли просто дрожали — и болезненный его вид, и особые его повадки прямо сообщили им, кто это такой.
В ту самую секунду, когда все взгляды ожидаемо устремились к нему, и стало ясно, что присутствующие угадали его личность, Кайло сделал еще один небольшой шаг вперед, навстречу онемевшей враждебности. И тем самым единственным шагом он вдруг удивительно превозмог себя.
