— Медики не могут без вас обойтись? — с сомнением переспросил Викрамм и нахмурился.
— Здесь не так много людей. И каждый в случае необходимости обязан оказывать всякую возможную помощь сотрудникам медицинского корпуса.
— В таком случае, прощайте. Очередное заседание сената состоится через три дня, и я все же надеюсь на ваше присутствие, генерал.
Лея лишь промолчала. Однако, дав голографическому изображению исчезнуть, она низко опустила голову, и едва удержалась в этот момент от того, чтобы звучно выругаться самыми крепкими и замысловатыми выражениями из тех, что некогда использовал Хан.
***
Удивительно, сколько самых разнообразных образов сразу приходят на ум при упоминании безумия, сколько всевозможных оттенков этого слова, вплоть до самых романтических, имеется в запасе у каждого человека. Одни воображают зыбкую топь, которая мерно и неотвратимо поглощает разум, лишая возможности мыслить и рассуждать трезво. Другим видится эйфория, хмельное веселье сознания, яркий фейерверк. А третьи и вовсе уверены, что умопомешательство сродни гениальности, и ничем от нее не отличается. Что оно способно всколыхнуть уникальные возможности, не доступные здоровому рассудку. Трудно судить, какая из этих теорий ближе к истине — прежде всего, объективной оценке препятствует тот факт, что любое понимание с большой вероятностью принадлежит людям, если и знакомым с понятием безумия, то лишь посредственно. Предположим, что каждое утверждение в своем роде верно.
Однако у того человека, что лежал в медицинской капсуле под куполом энергетического поля в одном из отделений изолятора, безумие имело лицо вполне конкретное, то и дело проносившееся перед его мысленным взором. Оно… она не покидала его, не убиралась прочь, как будто положила себе вконец измучить и погубить то живое, что еще от него оставалось. Та, в ком изумительно соединились слабость и величие духа, вера и отчаяние; та, кого Сила сперва отдала ему в руки, а затем обратила против него, она снова и снова глядела на него ненавистным взглядом, от которого становилось жарко, словно в огне, а лицо обжигало потом, горячим, как расплавленный воск и таким же вязким. В ее устах звучало два слова, которые она раз за разом выплевывала ему в лицо гневно и забавно: «Ты — монстр».
Есть ли хоть какая-то вероятность, что она поступала так нарочно, из чувства мести — чувства, которое он, впрочем, считал лишь пустой тратой усилий, и всегда, не таясь, высказывал это свое мнение. Нет, скорее всего, ее образ — лишь часть больного небытия. Того, что засасывает его все глубже и уносит ко дну, чтобы жертва уже не сумела выкарабкаться. Он знал, что сам вверг себя в этот бред, и что ему самому и предстоит себе помочь.
«Ты — монстр».
«Я знаю».
Почему ни один из наставников так и не сказал, как же это больно и унизительно — падать вниз, почти достигнув вершины?
Так продолжалось и продолжалось. Человек, способный мыслить разумно, наверняка счел бы, что безумец, мечтавший разорвать этот кошмар, который теребит его совесть и терзает душу, на самом деле вовсе не хотел, чтобы сон заканчивался, и даже, вероятно, не считал его кошмаром. Пока не случилось того, что оборвало его внутреннее уединение, внеся в этот хаос еще больше хаоса, и не напугало его всерьез. Ее голос, уже давно выделенный им из общего потока голосов, слышимых фрагментарно благодаря нескончаемому течению Силы, вдруг возопил с таким отчаянием, что в ответ на это его руки разом сжались в кулаки, так что мышцы в руках начали ныть. Тогда он сам закричал, словно надеялся, что она услышит его голос через расстояние — то, что отделяет явь от фантасмагорических видений душевнобольного: «Нет, нет… не так… не теперь…»
Чудовище, которое, как думали все вокруг, удалось на время смирить, и которое на самом деле пребывало в тишине лишь потому, что и не собиралось до поры противиться их действиям, и даже в какой-то мере жаждало подчиниться; это чудовище теперь в бессознательном порыве освобождалось. Оно стремительно, рывками вырывало самое себя из болота беспамятства и беспомощности на свет. Не желая дожидаться назначенного судьбой часа, оно предпочитало самостоятельно пробивать себе дорогу.
Ему не хватало воздуха. Приходилось широко и жадно раскрывать рот, чтобы не задохнуться. Уши заложило. Все звуки доходили до него неполными, искаженными, растерявшими смысл. Хотя и то, что все-таки удавалось понять, имело немалое значение: « … температура и содержание кислорода внутри капсулы остаются пониженными…»; « … давление резко скакнуло…»; « … неожиданные изменения в энцефалограмме…»; «… не успели отреагировать… »; « … теперь поздно, готовьте инъекцию нейролептиков. По стандартной схеме… »; « … это недопустимо…»
В тело ворвалась судорога, заставившая резко выгнуть спину, и это вышло столь же неожиданно, сколь и болезненно. До скрежета сжались зубы.
