Он не желал сейчас думать о том, что совершил; его сердце, его память — вся его суть пугливо отворачивались, не смея возвратиться к тому скорбному ощущению опустошенности, слабости, которое постигло его на мосту над осциллятором вместо ожидаемого могущества избранного существа — существа, которым он должен был стать, однако так и не стал. Все, что ему было очевидно — лишь то, что душа его, полная смятения, искромсанная и одинокая, несется куда-то вниз на безумной скорости, и этого движения нельзя уже ни остановить, ни замедлить. А раз так, то пропади все пропадом! Известно, что обреченный способен на любое преступление, потому что хуже себе все равно уже не сделает.
Он не помнил, сколько пролежал без движения, запрокинув голову и уродливо улыбаясь. В эти минуты реальность проносилась мимо, оставляя лишь горечь пепла на изогнутых в беззвучном вызове губах, и ни одну мысль он, наверное, не сумел бы удержать в болезненно возбужденном мозгу, даже если бы захотел. Он не предпринимал попыток, и даже не думал о том, чтобы встать и попытаться получше освоиться в месте своего заточения — действия, естественные и в большинстве случаев первоочередные для пленника, стремящегося освободиться, — попытаться разглядеть слабые места в обстановке, которые могут сыграть ему на руку. Но нет, Кайло или еще не созрел для этой смекалки — потому что мышцы у него болели эхом недавней судороги, и голова разрывалась; или, что вероятнее, он до сих пор пребывал в состоянии, подобном апатии, не способный рассуждать и анализировать ситуацию, в которой очутился.
Невыносимо было гадать — или судьба в лице юной мусорщицы так отвратительно посмеялась над ним, после одного мучительного жертвоприношения теперь обязывая его совершить еще и второе, или оказала ему редкую милость.
Обе руки, которые он с внешней непринужденностью запрокинул за голову — потому что в таком положении отчего-то было проще терпеть головную боль — скрепляли тонкие металлические браслеты. Хотя генерал должна была понимать, что в наручниках нет никакого смысла; он давно научился использовать большинство приемов телекинеза без быстрой концентрации, которая достигается движением рук, а если прибавить немного сметливости, можно и вовсе освободиться без особых трудностей. Однако эта восхитительная деталь разрешала сразу гору противоречий, как нельзя более четко указывая и разъясняя, в каком положении он ныне находится.
Признаться, отсутствие привычной маски и черного доспеха стесняло его куда больше, чем металл на запястьях. Маска давно являлась его укрытием, Кайло этого и не таил. Лишившись ее, он чувствовал себя как бы обнаженным; принужденный выставлять напоказ свое смешное, слишком молодое лицо, которого стыдился уже долгие годы по причинам, остающимся туманными даже для него самого. Это было куда как унизительнее скованных рук. А то обстоятельство, что он сам, исключительно по своей воле решился выбраться из укрытия, впервые обнажив себя сперва перед лицом девочки с Джакку, затем перед Ханом Соло, и это, возможно, послужило отправной точкой его оплошности; так вот, это обстоятельство только подливало масла в огонь, вновь и вновь заставляя его усмирять гнев, встающий комом в горле.
Дверь почти беззвучно отъехала в сторону, пропуская внутрь четырех человек. Пленник приподнялся, взглядом приветствуя посетителей, и улыбка ушла с его губ, оставляя простор для всей гаммы чувств ожидания.
К нему вошло двое вооруженных мужчин, высоких, с необычной оранжево-красной кожей — по всей вероятности, именно те, что неотступно дежурили возле входа в бокс; и две женщины. Род деятельности одной из них обличало наличие медицинской, темно-зеленого цвета повязки на левом предплечье и прибора в руках, похожего на старую модель генератора антисептического поля, при помощи которого можно было успокаивать боль и заживлять небольшие раны. Вторую женщину Кайло едва узнал — лишь благодаря кремово-русым с сединой волосам, аккуратно уложенным в простую и эффектную прическу из кос, и особо пристальному взгляду, невольно заставившему его вжать голову в плечи.
Когда они виделись с нею в последний раз, Лея Органа представлялась ему воплощением величия и женственности — аккуратная и строгая, в облачении легких светлых одежд, увенчанная собственными волосами, которые умела носить, подобно истинному символу царственности. Цветущая прелесть ее лица, искрящегося острой улыбкой прожженного жизнью политика — это было воспоминание его детства, одно из самых въедливых. Мать являлась для малолетнего сына прекраснейшей женщиной в целой галактике. И вот, как минувшие годы в один миг стерли с ее образа позолоту, а действительность предъявила маленькую, разительно испитую жизнью старуху, сохранившую лишь жалкую частицу, лишь одну видимость прежнего великолепия.
