— Какая удача! Значит, вы ничего не знаете? О нет, я не стану рассказывать. Но безумно хочу оказаться рядом с вами и с вашим братом, когда ему придется поведать вам все самому.
Внезапно Лея испугалась — уж не бредит ли он?
— Возможно, вы правы, — тотчас согласился юноша. — Может, это и бред. Я уже сам с трудом понимаю, где явь, а где безумные фантазии.
Как раз это состояние — когда разум не способен отличить сна от действительности — и называется бредом. Кайло был хорошо знаком с ним, много раз наблюдая, как бредят пленники, угодившие к нему на допрос.
А теперь вот попался он сам — и варится заживо во всей этой бессмыслице, словно в брюхе у сарлакка.
— Позвольте мне уйти, генерал, — произнес он, подняв глаза и взглянув в лицо матери тем пронзительным взглядом, который сопровождает истинный крик души. — Я больше не могу здесь находиться. Не могу видеть вас. И не могу, когда вы уходите, а я остаюсь один на один с эхом нашего разговора. Разве вы не видите, я и люблю свою мать, и ненавижу ее, и каждое из этих чувств только дополняет другое, разрывая меня на части. Я никогда не смогу забыть того, что было. Скажите, наконец, считаете ли вы меня своим сыном? Или заботы о других детях — По Дэмероне, Корр Селле, Джессике Паве, Кайдел Ко Конникс (о да, теперь-то я знаю все их имена!) — было достаточно, чтобы уврачевать ваш инстинкт и забыть о первом неудачном опыте материнства? Разумеется, — продолжал Бен, в каких-то рвотных позывах выплевывая каждое слово вместе с утробной желчью, — ведь они — нормальные, настоящие дети. Они не требуют столько внимания. Они играют в обычные игры, у них много друзей. Все без ума от них — и взрослые, и их ровесники. Вы и Хан Соло являетесь для них примером, они растут на рассказах о ваших подвигах и мечтают стать такими же храбрыми воинами, пилотами, борцами за свободу. Они не ломают свои игрушки в порывах гнева и не разговаривают с невидимками. И каждое их движение, каждый взгляд не напоминает вам о том человеке, который был вашим отцом и вашим кошмаром.
Он ненадолго умолк, переводя дыхание.
Лея стояла, не смея шелохнуться, прижав ладонь к губам, и расширенными глазами смотрела в искаженное болью и злобой лицо сына. Страшно подумать, сколько лет день за днем он накапливал в себе все эти отвратительные мысли. Как долго они отравляли его душу.
— Итак, военнопленному подобного не позволено, однако… если вы еще считаете меня за сына, то ваш сын просит вас отпустить его, не мучить больше неуклюжими попытками вернуть то, что уже не вернуть. Если вам угодно, чтобы он умолял — что ж, он умоляет. Не надо больше губить и себя, и его.
Закончив, Кайло с утомленным видом прислонил голову к задней стенке кровати. Он дышал тяжело, словно после долгого бега — потому что речь, произнесенная им, была одной из тех, которые отнимают больше сил, чем любая физическая работа.
Никогда еще пропасть, которая образовалась за минувшие годы между нею и сыном не казалась Лее такой огромной. Глубокая и уродливая, та жестоко дразнила ее, продолжая увеличиваться, несмотря на все усилия несчастной матери.
— Ты сказал, что оставил гордость, но это не так, Бен. Твои слова все еще наполнены гордыней настолько, что кажется, будто это именно она, гордыня говорит за тебя. Твое смирение — это поза. Поза дурного, избалованного мальчишки, который привык получать все, что пожелает.
Лея присела на корточки возле койки.
— А разве все ваши действия не продиктованы гордыней? — Кайло вскинул подбородок. — Вам, генерал, захотелось поиграть в спасительницу, во всепрощающую матерь. Вы забыли, что я все еще вижу вас насквозь. В глубине сердца вы помните, что это я убил Хана Соло. И Лор Сан Текку. И учеников Скайуокера, включая юнлингов. Скажу больше, это мой шаттл подбил истребитель капитана Кун, когда мы улетали с Такоданы. Я пытал Дэмерона, шарил у него в мозгах, и совсем не так мягко, как сейчас.
Лея едва сдерживала дрожь.
— Зачем ты говоришь мне это? — прохладно осведомилась она.
Кайло слегка нагнулся к ней.
— Я убивал и мучил многих ваших соратников, ваших друзей. Вы не способны забыть об этих преступлениях, как бы вам того не хотелось, а значит, вы никогда не простите сына, несмотря на ваши обманчиво-теплые взгляды и проникновенные речи. Я навсегда останусь для вас убийцей.
На долю секунды гнев затопил сознание генерала Органы настолько, что ей сделалось странно, как это она удерживается, чтобы не отвесить юному наглецу еще одну пощечину. Впрочем, как знать, что взбесило ее больше — самоуверенные слова пленника, или же горькая справедливость этих слов?
