Руководствуясь распоряжением леди Антиллес, лорд Мериан разместил посланников Леи Органы в отдельных, хотя и смежных комнатах, уютных и просторных. С высокими потолками, с широкими окнами и парапетами, окрашенными в цвет золота. Все, что Финн видел кругом — это роскошь и комфорт, огромное количество свободного места — казалось, даже в коридорах поместилось бы целое поле для игры в мяч и стрельбы по мишеням — и свет, нескончаемый, всепроникающий, пронизывающий даже самые укромные уголки. Сейчас на Корусанте стояла летняя пора, так что, окна во всех коридорах и в главной зале стояли распахнутыми настежь в течение целого дня, и затворяли их разве что на ночь. Главная зала напрямую сообщалась с открытым балконом — таким широким, что там без труда удалось разместить небольшую посадочную площадку для легких пассажирских судов.
Пола сообщила, что в последние годы существования Старой Республики эти покои принадлежали леди Наббери, кровной матери сенатора Органы (она называла Лею именно так, не уставая подчеркивать, что в ее глазах та в первую очередь «сенатор», а уж затем «генерал»).
Когда их оставили вдвоем, Калуан Иматт, глядя, как его молодой приятель с восторгом раскачивается туда-сюда на мягкой перине, внезапно рассмеялся — отчаянно, самозабвенно, до слез в глазах. Он упал в кресло и схватился за живот.
Финн воззрился на него с явной обидой.
С первого взгляда и впрямь могло показаться, словно майор всего-навсего насмехается над тем легким чувством восторга и восхищения, которое юноша испытывал вблизи леди Антиллес — однако это вовсе не так. На самом деле Калуан искренне радовался тому, как одна проблема вдруг запросто решила другую.
Он понимал, что Финн с его простодушием и молодецкой сорвиголовостью станет скорее обузой в деле, требующем таких аккуратности и тщательности, которые Иматту еще только предстояло пробудить в себе самом. С другой стороны, теперь на его плечах лежала еще и обязанность отделаться от юной избалованной дуры, которая своим активным вмешательством, своей истовой готовностью помочь, скорее навредит делу. К тому же, в ее присутствии, за этой пустой светской болтовней Иматт каждую секунду опасался сболтнуть что-нибудь не то. Уже несколько раз Пола интересовалась, как здоровье генерала Органы и как Лея переживает случившееся, имея тайной целью прояснить хотя бы отчасти, отчего ее родственница все еще не покинула Эспирион.
Если эти двое, как водится, займут один другого, он, Калуан, только выиграет. Никто не станет ему мешать и путаться под ногами. Никто не будет раздражать, или вводить в смущение лишними вопросами.
Существовала, правда, вероятность, что уж если он, повидавший виды старый вояка, несколько раз ощущал себя близким к тому, чтобы проговориться о чем-либо важном, то уж молодой дурачок с кипящими гормонами и подавно может распустить язык — и этой вероятности никак нельзя было не учесть. Однако Калуан, довольный удачным стечением обстоятельств, быстро успокоился на том, что с его стороны будет достаточно как можно чаще напоминать о себе Финну, тем самым поддерживая у парня необходимую бдительность.
Наутро, проведя завтрак в компании молодых людей и вновь выслушав заверения Полы в том, что люди сенатора Органы всегда могут рассчитывать на ее поддержку, Иматт вдруг поднялся из-за стола, сообщив, что его нынче утром ожидает адмирал Статура, стало быть, у него нет более ни одной свободной минуты. Однако, сообщил майор, Финн с радостью останется и ответит на любые вопросы леди. Затем он учтиво раскланялся и с едва скрываемой поспешностью вышел за дверь следом за охранником, которому Пола — признаться, правда, в некоторой растерянности — поручила проводить гостя.
Молодой человек, впрочем, остался — и это по понятным причинам льстило самолюбию девушки и до определенной степени подпитывало ее амбиции. Она все еще считала, что главой миссии является именно Финн.
Весь оставшийся день протек для Финна в компании леди Антиллес, которая отчаянно не желала оставлять его своим вниманием, и внимания которой он, признаться, хотел с такой же силой. Он слушал ее болтовню и молча кивал, не вникая и даже не предпринимая попыток вникнуть в то, что она говорит, а думая только о том, что прежде ему никогда не встречалось таких прекрасных, утонченных и таких умных девушек.
Пожалуй, он еще не влюбился, во всяком случае, влюбился отнюдь не по уши — слишком еще кратковременным было их знакомство. Однако Финн определенно ощущал в себе готовность влюбиться, и шел к этому, не замечая абсурдных доводов разума: «какой же будет парой для леди неотесанный штурмовик-перебежчик?» Можно ли вспомнить хоть один случай, когда здравомыслие всерьез встало поперек стремительно растущему юному чувству?
Нельзя сказать, что в то время, которое он провел с Полой, Финн не вспоминал о Рей. Напротив, он думал о ней даже, быть может, больше, чем прежде. Его ветреная влюбленность и чрезвычайная очарованность необыкновенной девушкой с Джакку никуда не исчезли; только вот изменилось его собственное восприятие этих чувств.
