Хан не вдавался в подробности. Лишь ухватил врача за грудки, угрожающе приподнимая над полом, и холодно процедил сквозь зубы: «Спасай обоих». Он не желал слушать возражений.
Несчастный акушер живо сообразил, чем может грозить гнев столь нервного будущего папаши. Возможно, он счел, что манера общения Хана выдает в нем одного из тех контрабандистов местного пошива, которые ничем не отличаются от настоящих бандитов. К тому же, некоторые из них связаны с криминальными авторитетами, вроде хаттов и их приспешников. Трудно представить, в какое замешательство повергло бы медика известие о том, что женщина, чья жизнь сейчас стояла на кону, не так давно собственными руками уничтожила главу преступного объединения хаттов и их Великого совета.
Лея помнила, как ругалась последними словами, лежа в родильном кресле, и кричала, что ее ребенок не должен погибнуть. Такого просто не могло случиться, ее сын вырастет сильным воином — она чувствовала в нем дух бойца, когда вместе с Люком пыталась практиковать медитацию, и уже успела проникнуться материнской гордостью оттого, что мальчик унаследовал ее характер. Да, она тогда несла много разной ахинеи.
Когда врачи приступили к операции, Лея сама пыталась командовать ими, то и дело указывая, что нужно делать. Минимум анестезии! Ничего, она вытерпит… Нет, широкий горизонтальный разрез вместо поперечного! Плевать, что поперечный значительно уменьшит кровопотерю; зато увеличит время операции, а ее ребенок там задыхается! Словом, она прилично подпортила окружающим нервы. Врачам пришлось держать ей руки, чтобы роженица в состоянии аффекта как-нибудь не испортила дело, и пригрозить дать общий наркоз, если она не уймется. Один из медицинских дроидов, наблюдавший за кардиограммой у плода, даже задымился от напряжения в Силе прежде, чем дитя — не родившееся, а вырванное на свет холодными медицинскими щипцами, неестественно отделенное от матери, успевшее побледнеть от удушья — издало наконец первый крик. Но когда это случилось, Лея смеялась, как сумасшедшая.
Ее губы побелели, пальцы рук утратили чувствительность, а своих ног она совершенно не ощущала из-за действия анестезии. Новоиспеченная мать едва держалась в сознании — и все же она смеялась. Та, что не плакала по-настоящему ни разу ровно до того момента, пока не ощутила смерть Хана, и это не стало самым страшным ударом в ее жизни. Когда враги уничтожили Альдераан, принцесса Органа лишь стиснула покрепче кулаки и с новым приливом ярости ринулась в бой; когда она узнала правду о своих родителях, она, единственное, нахмурила брови, показывая смятение и ужас. И вот, она смеялась, поскольку страх за ребенка медленно, но верно отпускал ее душу, уступая всеобъемлющему облегчению. Но если бы она уже умела тогда, то плакала бы навзрыд.
Затем последовали почти двое суток реанимации, трижды — переливание крови. Все это время сына отдавали ей только покормить. Лея терпела.
Вечером того дня, когда родился Бен, Хан напился до бесчувствия в ближайшей кантине. Говорят, он затеял драку с каким-то дагом, в результате которой больше недели ходил в синяках, и приставал ко всем вокруг с предложением выпить за здоровье его новорожденного сына. Он клялся, что назовет парня Джонашом — в честь своего отца, хотя Лея к тому времени уже определила для себя, что мальчик будет носить имя Бен. Она решила это, когда впервые услыхала крик ребенка. Бен Кеноби — человек, который стоял в изголовье родильного кресла возле умирающей Падме Наберри и держал ее руку в то время, когда на свет появились Лея и Люк, хотя на этом месте по всем понятиям должен был находиться родной отец детей. Это Бен — а не Энакин Скайуокер — первым услышал их крики.
Еще несколько дней спустя «супруги Соло» разругались прямо в коридоре акушерского отделения, чем здорово переполошили всех. Сейчас Лея уже не могла припомнить, из-за чего случилась та ссора.
Все эти воспоминания были отголосками счастливых, хотя и беспокойных дней, когда они, молодые и отважные, одержав умопомрачительную победу, глядели вперед с высоко поднятыми головами. Когда она, Лея, верила в свои силы и несмотря ни на что, хранила убежденность, что собственными руками сумеет построить лучшее будущее для их молодой семьи и для сына. Когда наступит настоящий мир, когда последние отдельные очаги деспотии будут задушены бойцами Альянса — тогда они с Ханом вздохнут свободно и официально оформят свои отношения. Тогда они смогут уделять Бену больше времени…
Куда исчезли все эти мечты и планы? Что стало с юными, светлыми душами? Поглядите, чем все обернулось…
Теперь Лее предстояло сделать то же, что и двадцать девять лет назад — вырвать сына из удушающего лона Тьмы и безумия, как врачи когда-то вырвали его у смерти. Но рядом не было Хана, чья мужская решительность послужила бы ей опорой. И сейчас, возможно, судьба все-таки сделает выбор, отложенный на годы — или ей, или Бену суждено погибнуть.
За воспоминаниями Лея, кажется, не заметила, как задремала.
