— Это произошло давно, вскоре после битвы при Джакку, — начала она. — Я тогда была беременна вами. Мне оставалось чуть больше месяца до родов, когда во время медитации (Люк учил меня этому, как и многому другому) мне было видение. Отец говорил со мной с другого конца бытия, из-за завесы смерти, где жизнь человека и великая Сила — это одно и то же. Такими словами он объяснил свое незримое присутствие рядом. Отец… Вейдер просил у меня прощения за свои преступления. Он знал, что мне известна правда о нем, и о Люке, и о том, что это он убил нашу мать. Я видела, чувствовала, насколько тяжела его мука, как сильно Вейдер терзается чувством вины. Но не смогла дать ему то, чего он хотел. Не могла принести ему покой, несмотря на искреннюю жалость. Ведь перед моими глазами стояло множество убитых на Кашиике, на Альдераане, на Хоте… Мейс Винду, Кин Драллинг, Джокаста Ню, Денария Ки, Пассель Ардженте, Нут Ганрей, Рун Хаако, По Нудо, Уот Тамбор, Падме Амидала Наберри… — Лея произносила каждое слово так, словно оно было острым клинком, способным поразить противника. Хотя сравнение слов со смертоносным оружием и довольно избито, но лучшего придумать нельзя. — Бол Чатак, Коффи Арана, Роан Шрайн, Кендал Оззель, Оби-Ван, или Бен Кеноби… и это не считая детей, уничтоженных при зачистке Храма джедаев; не считая геноцида на Кашиике, когда клинок вашего деда унес тысячи невинных жизней вуки; не считая резни на Кесселе и гибели Альдераана. Не прячьте глаза, Рен. Вам ли не знать, что каждое из этих имен — камень, привязанный к ногам, который тянет на дно, мешая спасению. Поверьте, список жертв Вейдера значительно превосходит ваш. И я знала о них. Не о всех — всех не охватил бы никто — но о многих. Я не сумела простить, и не могла солгать, что прощаю. Мне не хватило великодушия даже для милосердного обмана. Я поступила жестоко. И по сей день плачу за это.
На этой ноте своей отчасти обвинительной речи, отчасти же, и даже в большей степени — покаяния Лея вдруг окинула сына с головы до ног каким-то новым взглядом. Взглядом мученичества и возвышения. Так глядит человек, которому открылась самая высокая справедливость.
«Ты стал моей расплатой и моим искуплением».
Где-то на середине повествования Бен торопливо спрятал глаза, чтобы скрыть смятение, в которое поверг его рассказ матери. Он верил ему, хотя и не хотел верить — возбуждение в Силе, сопровождавшее слова Леи, и ее собственный трепет не могли его обмануть. Эти слова сызнова всколыхнули в его душе вихрь изнурительных противоречий, который генерал, конечно, должна была почувствовать, и юноша знал, что она наверняка почувствует. А значит, его движение было всего лишь очередным порывом одинаково неловким и бесполезным.
— Благодарю, что рассказали мне все, — произнес он дрожащим от волнения голосом. И тут же ядовито прибавил: — И спасибо, что на сей раз вы сообщаете мне подробности нашей семейной истории в личной беседе. А не отделались, как раньше, письмом в голонете.
Этот упрек генерал встретила достойным молчанием, хотя ее душой владел стыд. Она и вправду поступила недостойно — отрицать это бесполезно, но и признание своей вины ничего уже не изменит.
Лея вновь обратилась к сыну:
— Если ты освободишься, то куда отправишься?
Она, как и он, умела говорить, одновременно умоляя и повелевая.
— К своему учителю.
— К Сноуку?
— Ваш вопрос отвратительно глуп, генерал. Верховный лидер Сноук — мой учитель.
— Ты пойдешь к нему, даже если это будет означать верную смерть?
Лицо юноши снова исказилось ухмылкой.
— Вы готовы предложить альтернативу? Может быть, отправиться к кому-нибудь из ваших палачей (только не говорите, что у Сопротивления, или у Республики таковых нет)? Если Верховный лидер сочтет, что я не справился, что я больше ни на что не гожусь… — его голос вновь отчаянно дрогнул, — тогда мне в самом деле останется только принять смерть, и я сделаю это с достоинством.
«С остатками достоинства, которое еще можно попытаться собрать».
В порыве страха Лея накрыла своей ладонью кисть его руки.
— Я не позволю этому случиться. — «Кем бы ты ни был — моим сыном, или его убийцей, или обоими одновременно». — Пока я жива сама, я не позволю тебе умереть, или сойти с ума.
— Если я останусь здесь, то сойду с ума наверняка, — тихо сказал он.
Лея решительно поднялась на ноги. Идея, как все устроить, пришла к ней мгновенно. Сырая, не обдуманная толком и, должно быть, самая нелепая из всех возможных — однако интуиция подсказывала генералу, что это единственный выход, даже если он будет лишь временным.
Она достала из сумки на поясе свою ключ-карту и провела ею между скованных рук Бена, по самому краю правого браслета. Сработал магнитный замок — и наручники с жалобным звоном упали на пол.
Пленник, машинально потирая запястья, вопросительно уставился на Лею. Она смотрела прямо ему в глаза с холодностью и болью.
— Ты выйдешь отсюда. Сегодня, немедленно. Все, как ты хотел.
Лея поднесла к губам комлинк и велела охране дезактивировать замок на дверях.
— Твои руки свободны, дверь открыта — ступай. Без моего приказа никто тебя не задержит.
