Вся жизнь проходила на заводе, другой жизни не было. Изредка кто-то из ленинградцев прорывался через блокадное кольцо и привозил в Челябинск целый мешок с письмами от родных и близких. От этих весточек на сердце становилось еще горше: из осажденного родного города приходили страшные вести, от которых холодело сердце. Люди умирали от голода, гибли под снарядами. Одно утешало: ленинградцы стояли стойко и никакие беды и невзгоды не заставили их согнуться.
Читая коротенькое материнское письмецо, Николай плакал, не стесняясь слез. Ему до боли жаль было мать, сестер. За дни эвакуации он не отрешился от той, ленинградской, блокадной, жизни. Его не покидало щемящее чувство привязанности и благодарности к городу, где начал свою жизнь. Но бывали минуты, когда Бусыгину казалось, будто он всегда жил вдалеке от фронтового города, в безопасности и относительной сытости. А на самом деле, и месяца еще не прошло с тех пор, как «Дуглас» перенес его на своих крыльях через Ладогу.
Перед самым Новым годом Бусыгин пошел во второй механический: Демин велел ему выяснить, почему там вышла заминка с поставкой на сборку некоторых деталей.
— Только ты, Николай, быстро: одна нога тут, другая — там.
— Все понял.
Бусыгин помчался во второй механический. У него была и другая, своя задача — повидать своего земляка Васю Гусева, поговорить — нельзя ли как-то по-человечески встретить праздник.
Цех, в котором работал Гусев, был меньше сборочного, но тоже огромный, новый. Он казался уютнее. Но и здесь было ужасно холодно.
Оказалось, что Вася успел завоевать известность в цехе. Когда Бусыгин спросил одного парнишку, где найти токаря Гусева, тот сразу же откликнулся:
— А, «землячок-смолячок», наш знаменитый, трижды прославленный, четырежды прогремевший! Во-о-он твой Гусев, из-за станка шапочка меховая торчит.
— Здорово, Вася.
Гусев, не отрываясь от работы, взглянул на Бусыгина.
— А-а-а, братец-ленинградец! Как жизнь?
— Цветет.
— Какой тут цвет: от холода зубы заходятся.
— А у тебя как, Вася?
— Вкалываю, аж зимой в поту. Иначе нельзя Одна беда: весь мой ленинградский запас победитовых пластин кончается.
Николай вспомнил «деминский урок» там, у разбитых танков, и рассказал об этом Гусеву.
— Не обижайся на Василия Ивановича, — сказал Вася, — золотой он человек, путиловец кровный, по всем статьям.
— Что ты, Вася, — встрепенулся Бусыгин, — разве можно, у меня и в мыслях нет. Я хотел…
— Хотел, хотел, да хотелка сдала, — ядовито и зло перебил Гусев. — Демин прав: кровь людская- — не водица. Танк, сделанный умными руками, — это жизнь, плохой танк — это гибель, смерть. Так что уж, братец-ленинградец, пота своего не жалей. Кровь бойцов сбережешь. Такие вот дела, Коля Бусыгин… Ну, чего надулся? Обиделся?
— Не обиделся я. Досадно только: все мне лекции читают — «Бусыгин делай так», «Бусыгин поступай эдак». А, к твоему сведению, Колька Бусыгин вкалывает до седьмого пота и норму выполняет на сто двадцать. Понятно?
— Мало, — спокойно сказал Гусев.
— Как это «мало»?
— Мало, говорю. Ты об Анне Пашниной слышал, из агрегатного цеха?
— Ну?
— Ее комсомольско-молодежная бригада дает сто пятьдесят процентов плана.
— Вот так девка! — восхитился Бусыгин.
Комсомольско-молодежная бригада Ани Пашниной в то время действительно стала широко известной на заводе. Крепенькую, невысокую девушку, одетую в жакетку защитного цвета, ее красный берет и не по размеру сапоги можно было увидеть рано утром, когда она входила в агрегатный цех рядом с отцом — пожилым и сильным человеком, старым тракторостроителем.
Аня стала к фрезерному станку ученицей за три дня до начала войны, и освоение профессии шло неимоверно быстро, темпами поистине военными. Рядом стояли сверлильные, фрезерные, долбежные, строгальные станки. И на них такие, как Аня, девчата. Маленькая, круглолицая Аня Парфентьева с шапкой курчавых волос. Сменщица Ани ленинградка Шура Садикова — девушка крупная, остроглазая, отчаянная. И еще Лиза Анфилофьева — она казалась хрупкой и прозрачной, а на самом деле — выносливая, смелая и веселая. Потом Рая Моисеева, певунья и плясунья, которая никогда на месте не сидела. И полная ей противоположность — Зиночка Ларина, плавная, как лебедушка, с плавной речью, будто она словами кого-то одаривала.
Вот такая она бригада Пашниной, которую в пример ставил Бусыгину его приятель Вася Гусев.
— А чем они берут? — спросил Николай.
— Поглядеть надо. После смены пойду к ним, погляжу — что к чему. А с Анкой я толковал.
— И что?
— Все просто: вместе техпроцесс обсуждают, все учатся в стахановской школе. Потом — взаимовыручка. В общем ничего особенного, старая песня: один за всех, все за одного. Комсорг Нина Зайцева мне сказала: девчата работают художественно.
— Это как понять? — пожал плечами Бусыгин.
— Я так понимаю: то есть с огоньком, с выдумкой, с поиском лучшего. Нинка Зайцева — девчонка умная, она скажет — так скажет. Она там всему голова, заводила.
Николай подумал о чем-то своем, улыбнулся, потом сказал:
— Вася, пригласи Анку Пашнину и всех ее девчат Новый год встречать… И я с вами.
— Давай!
