Ковш задумался. Он машинально жевал травинку. Николай внимательно на него смотрел. Ему нравился этот человек. Было ему лет тридцать. Крепко сложенный с добрым и умным лицом, смелый и решительный. Он управлял танком как бы шутя, уверенный в своем мастерстве, которое рождалось еще на финской войне, среди лесов и болот. Болота с их топями — это же настоящие пропасти: чуть не досмотрел, заволновался — и конец тяжелой машине, конец всему. А попробуй разглядеть топь эту. Покроется зимой тонким ледком, запорошится снегом — гляди в оба. Нужно ювелирное мастерство и быстрая реакция, чтобы не попасться в коварные сети, расставленные природой. Может, именно об этом и думал Константин Ковш, размышляя над вопросом молодого испытателя.
— Главное, — сказал он, — реакция. Умение мгновенно действовать, когда тебя что-то застало врасплох. Поэтому испытатель должен заранее все отработать до автоматизма. Не имеет права ничего забывать. Плохая память — враг номер один. Ошибки во время испытаний машины — это ошибки внимания… Ясно я говорю?
— Ясно, ясно…
— Вот в том и особость наша: все умей делать, кто-то что-то не может, не умеет, а ты все моги. Надо уметь отлично управлять машиной — с наибольшей точностью, и с наименьшей затратой сил. Поэтому ты, друг любезный, не ленись. У конструкторов, в КБ, у сборщиков будь своим человеком. Изучай машину в процессе ее создания. Все это потом пригодится, ох, как пригодится! Испытатель берется за обучение машины, учит ее ходить. Он — судья дотошный и строгий. За ним последнее слово. Что в ней хорошо, а что надо доработать. На что способна. Как преодолевает препятствия. Как ведет огонь… Только вылезешь из люка после испытаний, и тут же к тебе и конструкторы, и военпред, и начальство — целое следствие ведут: «А как это, товарищ Ковш? А как то, товарищ Ковш?». Еще, черти, посмеиваются: называют «профессором». Это — Николай Леонтьевич Духов. «Ты, говорит, голубчик, профессор. Мы машину больше по чертежам знаем, да на взгляд, а ты — на ощупь». Вот, чудаки, скажут ведь.
Николай любовался своим наставником.
Ковш сидел на траве, вытянув ноги, опираясь на руки, откинувшись назад и подставив лицо солнцу.
— Я от этого солнца пьяней вина, — неожиданно сказал Ковш. Он выпрямился, начал медленно потирать ногу. — Даже не верится, что осень. Чудно: вчера заливало, сегодня — теплынь…
Приехал полковник Ворошилов — лет сорока, высокий, сильный. У него хорошая, приветливая улыбка, глаза с веселинкой.
— Ну что, хлопцы, — спросил он, — берете меня с собой?
— Если поместитесь, товарищ полковник.
— Как-нибудь… А Духова не возьмем. А то он, бедняга, от такой жизни, от всего этого ежедневного цирка отощал. Пусть тут помается да поскучает. — Ворошилов лукаво подмигнул Духову. — Ну, вперед…
Испытания были сложные — хождение по препятствиям, преодоление стенки, вождение по сильно пересеченной местности, по серпантину горных дорог.
…Танк тяжело идет на подъем по узкой дороге, гусеница почти повисает над обрывом. Бусыгин весь сжался, дух захватило. А Ковшу хоть бы что. «Интересно подсчитать сейчас его пульс, — думает Николай. — Пожалуй, не больше шестидесяти. Ну и нервы! Уверен в своем мастерстве, уверен, чертяка. Только зачем рисковать: в машине — сын маршала».
Но ничего не случилось.
И вот уже артиллерийский полигон. Стрельба с места по неподвижным щитам, с дистанции пятьсот метров. Щиты видны издалека, в середине квадрата — черный круг, «яблочко».
— Орудие!
Грянул выстрел. Потом второй, третий…
Затем начали вести стрельбу с коротких остановок и с ходу. Этот вид стрельбы сохраняет наступательный порыв танка, машина становится малоуязвимой для орудий противника. Но для пушки стрельба, с ходу — самый серьезный вид проверки на прочность: к нагрузкам, возникающим при выстреле, прибавляются нагрузки, появляющиеся при движении.
«А вдруг разнесет эту пушку ко всем чертям!» — подумал Бусыгин и от этой мысли даже съежился.
— Орудие!
— Орудие!
Пальба адская.
Потом артиллеристы побежали к щитам, что-то там измеряли, заносили в журнал.
Танкисты свое дело сделали. Высыпали они из люков. Бусыгин вылез из танка. Он встал на слабые еще ноги и, пошатываясь, прошелся по земле.
Подошел Ворошилов, хлопнул по плечу, улыбнулся:
— Ну, как боевое крещение? Не отбило охоту?
— Нет, товарищ полковник, — ответил Бусыгин, сдерживая запаленное дыхание.
— Это что — цветочки. Будут и ягодки. Все это, как говорится, разминка.
— Понятно, товарищ полковник.
Так началась «испытательная страда» у Николая Бусыгина. Приходилось ему водить машины днем и ночью, по лесам и болотам, по морозным просторам, заснеженным перевалам, в самых разнообразных и жестких условиях, близких к боевым.
Часто рядом с ним был друг и старший товарищ Константин Ковш, добрый, чуткий и требовательный наставник, учитель. С ним велись долгие, откровенные разговоры о профессии, о танках. Да и не только об этом: и о войне, о блокадном Ленинграде, об оставленных там родных и близких.
