Я не ожидала, что он это скажет, тем более, что я сама не знаю, что хочу сказать, так как это может знать он?
– Но я…
– Не надо, – опять перебивает меня он. – Пожалуйста. Я не могу говорить об этом сейчас – во всяком случае, если ты хочешь, чтобы во время тренировки от меня был толк.
Это не то, что я хочу услышать от него – не этого я хотела, когда залучила его на этот странный пикник, – но я не могу спорить с ним, когда он формулирует это так. И вместо того, чтобы спорить, я беру поднос, стоящий между нами, и ставлю его на землю. А затем придвигаюсь к Флинту и крепко-крепко обнимаю его.
Поначалу я ожидаю, что он сейчас отстранится, и напрягаюсь, готовясь к этому.
Но он не отстраняется.
Правда, сам он не обнимает меня и даже не расслабляется в моих объятиях. Долгое время он просто сидит, подняв голову, расправив спину и уставившись в далекий горизонт.
Голос в глубине моего сознания говорит мне, чтобы я отпустила его, кричит, что это огромная ошибка. Но я взяла себе за правило никогда не разжимать объятия первой – ведь ты никогда не знаешь, когда другому человеку действительно нужно утешение, – и потому я не разжимаю их и на этот раз. Я просто продолжаю обнимать Флинта и говорю себе, что он бы отстранился сам, если бы не хотел, чтобы я его обнимала.
Течет время, секунды складываются в минуты, но Флинт по-прежнему остается неподвижен. И, когда я уже собираюсь сдаться, когда мне начинает казаться, что моя философия меня подвела, он вдруг поворачивается и обнимает меня в ответ. Он прижимает меня к себе так крепко, что мгновение мне кажется, что он может сломать мои ребра.
Но я все равно не отстраняюсь от него, ведь пара сломанных ребер – это небольшая цена за этот момент, пусть даже он такой странный. Потому что он настоящий, и он важен – мы важны.
И это дает мне то, чего у меня не было все последние дни.
Надежду.
Надежду на то, что еще можем отыскать путь друг к другу, не только Флинт и я, но и все мы.
Надежду на то, что, так или иначе, все образуется.
И более всего надежду на то, что, когда мы наконец выберемся из этого извращенного жуткого кошмара, словно не имеющего конца, мы все по-прежнему будем стоять плечом к плечу на другой стороне.
Это смелая надежда, ведь сейчас мы с Флинтом не можем сказать друг другу даже двух связных предложений. Но здесь и сейчас – когда над Кельтским морем восходит солнце и мои ребра болят от силы любви и утраты Флинта, его ярости и отчаяния – это кажется мне чем-то большим, чем надежда.
Это кажется мне обещанием.
Полтора часа спустя все светлые чувства улетучиваются, и на их месте остается одна только боль.
Нет, серьезно, сколько кругов вокруг замка должен быть способен пробежать человек?
– Быстрее, Грейс, – самодовольно кричит Честейн, и мне хочется что-нибудь бросить в него – например, один из больших блестящих ножей Изадоры.
В настоящий момент он возвышается надо мной на несколько футов в своем обличье горгульи.
– Если ты будешь бежать в таком темпе, тебе придется бегать еще час после того, как все остальные закончат, – кричит он мне. – Но ты, наверное, считаешь, что это нормально?
Если учесть, что эти самые остальные – это драконы, вампиры, человековолк, ведьма и куча горгулий, которые только и делали, что тренировались последнюю тысячу лет, то да, я считаю, что это нормально.
Я хочу сказать это Честейну, но прежде, чем я успеваю произнести эти слова, он неодобрительно хмыкает и улетает – вероятно, для того, чтобы придумать какой-то новый способ мучить меня, поскольку это, похоже, всерьез его воодушевляет.
Я готова поклясться, что сейчас он выглядит на десять лет моложе, чем когда я вместе с Алистером явилась сюда в первый раз. Впечатление такое, что, всякий раз крича на меня, он молодеет на месяц. А значит, через шесть дней, которые я планирую пробыть здесь, он превратится в младенца, сосущего соску.
– У тебя все получится, Грейс! – говорит Мэйси, поравнявшись со мной – иными словами, обойдя меня на круг. – Ты уже почти добежала.
Я состраиваю ей рожу, когда она пробегает мимо, но она только смеется… и прибавляет скорости.
Секунд через тридцать меня обходит Джексон, по-моему, уже в восьмой раз, но думаю, это не считается, ведь он столько же переносился, сколько бежал нормально. Так что тягаться с ним может только другой вампир или самолет-истребитель. Изадора, разумеется, переносилась всю дорогу и сейчас находится в холле замка вместе с Хадсоном, которому было позволено не бегать, поскольку он не может выходить на солнечный свет.
