К тому же он потерял Луку. У меня самой так сносит крышу от страха, что что-то случится с Хадсоном – или с нашими отношениями, – что я не смогла остаться в кровати, поскольку эта мысль вертелась в моей голове. А с Флинтом худшее уже случилось, однако вместо нескольких дней, недель, месяцев, необходимых для того, чтобы пережить утрату, он получил около четырех часов, после чего ему пришлось опять броситься в пролом в стене.
Да, он ведет себя как козел, но ему необходимо время. Я просто дрянь – и плохой друг, – раз думала, что он не имел права злиться и вести себя как придурок столько, сколько ему угодно.
Поэтому я иду за ним, ступая так бесшумно, как только могу, и выжидая, когда можно будет дать ему знать о моем присутствии таким образом, чтобы не смутить его и не заставить почувствовать себя слабым. Такая возможность представляется мне, когда он доходит до конца коридора и прислоняется к стене, чтобы отдохнуть.
Я тоже останавливаюсь, давая ему пару минут, чтобы он смог отдышаться. А затем иду к нему, ступая так громко и быстро, как я только могу.
Он поворачивается и смотрит, как я торопливо шагаю по коридору, делая вид, будто только что вышла из своей комнаты. Я надеюсь, что он поговорит со мной, но если нет, то я готова просто улыбнуться ему и поспешить дальше.
Но под всей своей злостью он остается тем же парнем, который в мой первый день в Кэтмире предложил мне пронести меня вверх по лестнице на закорках из-за моей боязни высоты. И теперь, увидев, что я спешу с тяжелым подносом в руках, говорит:
– Привет, Грейс. Тебе помочь?
Он отталкивается от стены, сделав это немного скованно, но, когда он направляется ко мне, от его хромоты не остается и следа – и куда только деваются его понурый вид, опущенный взгляд. И мне тошно от этого, тошно от того, что он считает нужным прятаться от меня – притворяться передо мной, – хотя я хочу одного: быть ему другом и помогать ему всем, чем он позволит. Мне тошно от существования этого барьера, разделяющего нас.
И именно поэтому я делаю то, чего не хочу делать – не хочу просить его ни о чем, поскольку знаю, что ему больно – и говорю:
– Вообще-то да. Этот поднос намного тяжелее, чем я думала. Ты не мог бы помочь мне?
– Само собой. – Он берет его у меня из рук с таким видом, будто это пустяк, но его глаза округляются, когда он видит, сколько на нем еды. – Ты что, намерена съесть продовольственный запас небольшой страны?
– Похоже, Шивон считает, что именно это мне и нужно, – со смехом отвечаю я. – Но я хотела бы разделить эту еду с тобой, если ты не против.
Он секунду думает, и его янтарные глаза затуманиваются. Но в конце концов он дарит мне свою улыбку на миллион долларов, которой я не видела так долго, и говорит:
– Да, конечно. Куда ты идешь?
Я тут же меняю план – ведь ему с его больной ногой совсем ни к чему подниматься на стену.
– Во дворе есть пара скамеек, и я подумала, что спущусь туда и за завтраком, полюбуюсь на восход.
– Хорошая мысль, – говорит он мне. – Тогда ты явишься на боевую подготовку заранее, и этот придурок Честейн не сможет ничего тебе сказать.
– Да, так что в моем безумии, возможно, есть последовательность[8], – отвечаю я, когда мы выходим из Большого зала и направляемся к парадной двери. – Было бы приятно, если бы Честейн в кои-то веки посмотрел на меня не как на полное ничтожество.
– Я думал, что именно так на тебя и должен смотреть наставник, который тебя тренирует. Разве, когда ты была маленькой, твои учителя вели себя не так? Разве они не разрушали тебя до основания, не заставляли чувствовать себя дерьмом, а затем не строили тебя заново?
– Мои
Когда я в ужасе смотрю на него, он пожимает плечами.
– Возможно, так бывает только у нас, драконов.
– Возможно, – соглашаюсь я, слегка ужасаясь его словам.
Теперь мы находимся во дворе, и я направляюсь к скамейкам, которые помню по моему первому визиту сюда вместе с Алистером. Мы садимся, глядя на море и поставив между нами поднос с едой.
И нам становится неловко… когда мы оба пытаемся говорить одновременно, тянем руки к одному и тому же яблоку, а затем одновременно замолкаем и смотрим куда угодно, только не друг на друга.
О господи. Это еще хуже, чем мое первое свидание. Намного хуже, ведь напряжение между нами – это реальное напряжение между двумя людьми, стоящими по разные стороны непреодолимого барьера, а не просто нервы и боязнь попасть впросак.
В итоге мы просто молча сидим рядом, и единственный звук, который нарушает тишину, это рев океана, ударяющего о скалы. Я беру толстый ломоть хлеба и съедаю его с маслом и парой тонких кусочков мяса, напоминающего бекон. От этого молчания мне так тревожно, что становится трудно глотать, но я насильно проталкиваю в себя еду. Что-то подсказывает мне, что, потренировавшись час, я буду умирать от голода.
Когда напряжение становится таким густым, что его можно черпать ложкой, я делаю глубокий вдох и говорю:
– Флинт…
– Не надо, – отвечает он прежде, чем я успеваю сказать что-то еще.
