Он говорит это так спокойно, словно окружающий мир не может причинить ему вреда. Словно десятки тысяч людей каждый день не вешают именно за эти истории и сказки. Это еще больше демонстрирует силу Кирана.
– Где остальные? – спрашиваю я, чтобы отвлечься от мысли о возможности встретить ящера.
– Ты про кого? – интересуется Медиса.
– Фантомы и их сопровождающие. Почему мы здесь одни?
– Умный вопрос, – бормочет Киран и прикладывает палец к губам, словно раздумывая, что мне можно рассказать, а что нет. Возможно, он советуется со знаком на своей коже по этому поводу.
– В этом году в Беге участвует сорок девять фантомов.
– Но…
Киран бросает в мою сторону гневный взгляд, потому что я перебила его. – Сорок девять смогли получить знак Туниса, воскресив прах умершего, как и ты.
Я с трудом сглатываю. Когда мы только отправлялись в путь, нас было примерно на двадцать больше. Двадцать молодых людей умерли или все еще бродят где-то в лесу. Они борются за оставшуюся часть своей жизни.
Я тоже была бы одной из них. Если бы не Киран…
– Значит, есть сорок девять разных путей. Этот твой, Сари.
– Дай угадаю, – шиплю я. – Этот самый опасный.
– Ты умнее, чем иногда кажешься.
– Неужели я веду себя настолько глупо? – испуганно спрашиваю я.
– Когда в тебя бросают камни, а ты при этом продолжаешь пялиться на монарха, чтобы продемонстрировать ему свою силу, вызывая у него желание сломать тебя, да, ты выглядишь очень глупо.
Я ничего не говорю в ответ. Потому что Киран прав. Но будь у меня выбор, я бы сделала то же самое снова.
– А теперь идем, – говорит Ред.
Кивком он указывает в темноту пещеры. Медиса решительно шагает вперед, и я быстро следую за ней, чтобы не приходилось постоянно пялиться в спину Кирана. Хотя здешний мрак все равно не позволяет что-либо видеть.
Кругом непроглядная тьма, поэтому через несколько метров мне приходится ощупью пробираться вдоль ледяных стен. Подо мной снова и снова раздается треск, словно я иду по стеклу… или по костям. И инстинкт подсказывает мне, что второй вариант – верный.
Когда молчание спутников грозит раздавить меня, я начинаю напевать. Мне все равно, что они это услышат. Я тихо пою песню, напоминающую мне о детстве:
Когда я ненадолго останавливаюсь, то слышу, как передо мной очень тихо поет Медиса:
И тут неожиданно откуда-то издалека раздается голос Реда:
– Я не знала этих строф, – шепчу я вопреки тишине, которая становится еще более удушающей, чем раньше.
– Меня удивляет, что ты знаешь и первые. Это песня альбов, Сари, – говорит Киран осторожно, словно это знание может сломить меня, и нежно касается моего плеча.
Я хочу противиться его прикосновениям, потому что эти руки пролили невинную кровь. Но не могу.
– Серьезно? – на мгновение я закрываю глаза. Марра так и не рассказала мне, откуда появилась эта песня. Я всегда считала, что это гимн всех тех, кто считает монарха зверем.
переводит Киран первые строфы на язык богов. Или, скорее, на язык альбов, если я могу верить его словам. А я могу. И это несмотря на то, что не должна ему доверять.
Мы продолжаем идти дальше в угнетающем молчании. Словно песня создала завесу над нашими сердцами и теперь будет держать их в плену черными ледяными пальцами печали.
Новый крик зверя заставляет нас остановиться. Он эхом разносится по мрачным пещерам, и у меня по спине пробегает дрожь. Вокруг настолько темно, что я даже не могу различить собственную руку. Я лишь чувствую прохладу влажного льда вокруг. Тесно. Так чертовски тесно, что мой страх разрастается. Никто из нас не говорит ни слова, и мы бежим.
Звуки царапания и оглушительного сопения доносятся до моих ушей, становясь все громче и громче. Страх пробегает по всем конечностям и венам. Сердце громко стучит и грохочет о ребра.
– Будь начеку, – говорит Киран, и я не вижу, но чувствую, что он пристально смотрит на меня.
