Инне проще было согласиться, чем вступать в долгие споры о месте женщины в системе ценностей ее отца, потому что она и так знала, где оно – на кухне. А по уровню любви и привязанности – между собакой и любимым креслом.
– Ладно, жду Дениса тогда завтра утром. Скажи ему, пусть приедет пораньше, там много дел. Пока.
– Стой, папа. Денис не приедет. Мы разошлись, – выдохнула Инна.
– Что?!
– Мы решили немного пожить отдельно, – повторила Инна.
– Что ты натворила?
– Я ничего не сделала, мы оба так решили.
– Ты ему изменила? – Тон ее отца стал агрессивным.
– Не изменяла я ему! Мы просто устали друг от друга.
– Так не бывает. Просто так люди не разводятся. Что ты сделала? Иди проси прощения, возвращай его. Надень платье, приготовь ужин, накрась губы. Почему я тебя должен учить что делать?
– Папа, перестань! Мы с Нового года не живем вместе. Мы все решили, – нетвердым голосом повторила Инна.
– Ты ему точно изменила! Со своими подругами шлялась по кабакам…
– Папа, хватит! – уже чуть не плача, умоляла Инна.
– Знаю я вашу натуру!
– Папа, что сказала бы мама, если бы это услышала? – это был последний аргумент, которым она пыталась защититься от нападок отца.
– Мать твоя тоже… На ее похоронах было несколько слишком уж расстроенных коллег. Я читал ее письма.
Даже по отцовскому голосу она могла точно сказать, какое сейчас у него лицо и с каким презрением он в этот момент поджал губы.
– Побойся Бога, папа! Мама никогда тебе не изменяла. – А про себя добавила: «Что тебе никогда не мешало ревновать ее и скандалить на моих глазах». Вслух же она продолжила уже твердым голосом сквозь зубы: – И я тоже Денису не изменяла. Мы все уже решили. Пока, у меня дела! Еще созвонимся. – И повесила трубку.
Инна осела. Хорошо хоть у них маленькая кухня и рядом с ней оказался кухонный диванчик! Когда-то все равно бы пришлось рассказать папе, успокаивала она себя. Хорошо, что по телефону, а не лично! Инна не представляла себе его реакцию, если бы он пришел к ней в гости и увидел одну зубную щетку в ванной вместо двух.
Ее отец был типичным агрессором. В институте еще на первых курсах она узнала, что существует треугольник Карпмана, где всего три роли: агрессор, жертва и спаситель. И все свое детство в общении с родителями они разыгрывали спектакли исходя из этих трех ролей. Иногда она была жертвой, когда отец нападал на нее из-за оценок или чего-то еще, а мама выступала спасителем и защищала ее.
А потом Инна была спасителем, когда папа бил или толкал маму. Однажды он ей вылил кастрюлю неудачного, на его взгляд, супа на голову.
Или агрессором, когда она ругала маму за бесхребетность и требовала, чтобы она развелась, предлагала ей собрать вещи и просто сбежать. А мама говорила, что он без нее пропадет, что они ему нужны и он их любит. В эти моменты ее отец был жертвой, а спасителем была мама.
Когда ты в этом круговороте, на рельсах этого треугольника, тебе он кажется совершенно нормальным. Ты интуитивно чувствуешь, что должно быть дальше и как себя вести. Она и сейчас хорошо помнила, каково это. Будто в переполненном метро тебя несет толпа. И не вовлекаться, оставаться нейтральной при общении с папой ей стоило большого труда.
Она даже сделала татуировку-напоминалку на внутренней части запястья – треугольник с глазом внутри. Когда ее спрашивали, что он означает, она рассказывала, что это глаз Гора – для древних египтян, глаз Юпитера – для римлян, третий глаз Будды – для индусов, а для нее это просто глаз, который за ней приглядывает. И это было правдой – он приглядывал и напоминал ей о том, чего в ее жизни больше никогда не будет, чего она никогда не допустит и чего всеми силами избегает. Сейчас она иногда стеснялась его, закрывала толстыми браслетами или ремешком от часов. Ей казалось, что татуировки – это нереспектабельно для серьезного психолога. К тому же она проводила исследование в институте, и это даже было ее дипломной работой: «Типология личности, предрасположенной к украшению себя татуировками». И пусть это сейчас мейнстрим и она сама, если бы у нее был выбор, сделала бы тату еще раз, но результаты были не очень приятными: татуировки – это способ приобрести внутреннюю идентичность, поместив на себя какой-то символ, как сделала она. Или мазохистичный и деструктивный сценарий: пострадать для того, чтобы что-то получить.
Когда-то она даже слышала такую теорию от неприятного подвыпившего незнакомца – что он всегда знакомится с девушками с татуировками, потому что они обязательно едут к нему после первого свидания.
