– Что можно решить в восемнадцать, ну в самом деле? – сказала Оля.
– Все – делать ли татуировку, выходить ли замуж, – поддержала всех Арина.
– Это ужасно! – выдохнула Оля.
– Сначала ты переживала, что ребенок навсегда, а теперь тебе не нравится, что в восемнадцать лет она станет самостоятельной. Что же тебя беспокоит на самом деле? Какие чувства ты испытываешь сейчас? – спросила Инна Васильевна.
– Я чувствую вину. Что говорю что-то плохое. И все время, когда я чувствую скуку, или раздражение, или усталость, мне становится стыдно за себя, и тогда я чувствую вину перед детьми, что им досталась такая фиговая мать.
– Ты разве не помнишь, что мы разрешили себе чувствовать весь спектр эмоций к ребенку? Даже гнев и желание придушить? – спросила Инна Васильевна.
– Нет, меня не было, наверное, – ответила Оля.
– Кто расскажет об этом, кто помнит?
Арина подняла руку и начала:
– Мы не ругаем себя за чувства, мы позволяем себе их испытывать.
– Да, – сказала Инна Васильевна. – А еще, если это какие-то неадекватные чувства, мы записываем их и ситуации, которые их вызвали, а потом анализируем, почему это произошло. Потому что, вероятнее всего, эта ситуация была спусковым крючком для запуска вашей детской травмы.
– Я, похоже, много пропустила, – сказал Оля.
– Не переживайте, я сейчас заново расскажу. Кто уже слышал о формировании детской травмы?
Арина и Наташа подняли руки.
– Ну ничего, повторенье – мать ученья. Я как раз посмотрела удачный фильм, который нам отлично сможет проиллюстрировать, как это происходит. Есть взрослые, которые не могут выносить детский плач, а есть те, для кого это нормально. Когда-то я была уверена, что все не могут этого терпеть, но оказалось, что для меня и многих других – это детская травма, а у кого-то ее нет. Травмой ситуация становится, если ребенку из нее никак не выйти. Вот малыш расстроился и плачет, а к нему никто не подходит. Он плачет громче, а к нему все равно никто не подходит. Если бы он мог сам выползти и приползти к маме, травмы не было бы, ребенок бы преодолел преграду и получил утешение. Или если бы, услышав плач, мама пришла бы и утешила.
А фильм, про который я говорю, это «Меч короля Артура» Гая Ричи. Сюжет заключается в том, что папу Артура убивают на глазах мальчика, он спасается, но ничего об этом не помнит. Смутные отголоски этого к нему возвращаются только в кошмарах. Но потом он встречается с центральным символом своей травмы – с мечом, которым был убит отец. И начинают происходить разные вещи.
Так же и в жизни. Ты можешь двадцать лет прожить и не знать, что в три года тебя положили в больницу без мамы и папы. Ты там скучал и плакал и чувствовал себя очень несчастным и одиноким. А потом у тебя рождается твой ребенок, любимый и долгожданный, и ты хочешь дать ему всю любовь, заботу и внимание в мире. Но внутри у тебя есть травма, которая спит в коконе. Однако воспоминания начинают шевелиться, кокон трескается. Нас начинают накрывать эмоции. Память фиксирует не факты, а чувства, которые мы когда-то испытывали. Поэтому может появиться в памяти, что ребенку быть одному опасно, грустно и очень страшно. И мы не можем дать ребенку самостоятельности в тот момент, когда ему это необходимо. А когда ребенок, не зная о нашем опыте детской госпитализации и травмы покинутости, начинает исследовать мир, у нас это может вызвать две неадекватные реакции. Первая – нас захлестнет тревога, ужас и отчаяние, то есть мы невольно передадим ребенку посыл, что мир на самом деле страшное и опасное место. Согласитесь: не очень! А второй вариант – неконтролируемый гнев. Этот гнев оберегает кокон с травмой, ведь слишком больно вспоминать те чувства. Нужно нападать первому, чтоб им стало хуже, чем мне сейчас. Это может выражаться в криках: «Ты что, не видишь? Так нельзя! Ты не понимаешь, что ли…» А ребенок просто залез на горку повыше или что-то в этом роде.
– А что с Артуром случилось, когда он взялся за меч? – спросила Арина.
– Он потерял сознание. И этот вариант в принципе был бы неплох, только сложно было бы через лежащих людей все время перешагивать, – улыбнулась Инна Васильевна.
– А почему так происходит? Почему именно дети запускают эти травмы? Я ведь правильно понимаю, что они могут и всю жизнь не беспокоить, пока ребенка не заведешь? – спросила Оля.
– Да. В этом и проблема. А дети запускают, потому что твой ребенок – это почти что ты. А твои родители – это тоже почти что ты. Тут такое смешение ролей. С первым ребенком из-за этого всегда сложнее – ты примеряешь на себя новую роль. И если роль студента или сотрудника на работе нагружена только социальной ответственностью, то семейные роли очень вплетены в нашу систему ценностей, в наше базовое представление о том, кто я такой. И через понимание своей семьи мы познаем мир в общем и целом.
– Ого! Это сейчас было сильно, – сказала Тамара.
Марк самозабвенно мял какую-то мягкую пищащую и шуршащую игрушку.
– Пафосно получилось, да? – спросила Инна Васильевна.
