Инна сидела у себя на кухне и наслаждалась тишиной. Полной, звенящей, давящей тишиной. Она полчаса назад отвела Глашу в садик и готовилась к рабочему дню дома. Она только сосредоточилась на чувстве полного и безраздельного блаженства, как услышала шлепки босых ног о ламинат – это встал ее муж. Она и забыла, что он здесь.
Он прошел по коридору в ванную, по пути бросив ей «Доброе утро!». Она так долго залечивала раны, плакала и вставала на ноги, что обыденность и уютность происходящего вызвали волну гнева. Как десять лет он ходил по этому коридору, так и сейчас. Как будто и не было этого года, когда ей приходилось тянуть все жилы, не спать ночью, а потом идти на работу. А теперь, когда все стало просто, когда Глаша пошла в садик, он вернулся, причем так запросто.
Инна чувствовала ненависть к нему в этот момент, и если бы он мог сейчас видеть выражение ее лица, то испугался бы. Но в ду́ше шумела вода, она слышала, как он что-то напевает себе под нос. Ей захотелось сделать что-то плохое. В ней горела ярость. К сожалению, ничего, кроме того чтобы спустить воду в туалете, она не придумала. Сидела на закрытой крышке унитаза и через тонкую стенку с удовольствием слушала, как у него вдруг закончилась холодная вода и потек кипяток. Как он заметался, отдернул штору и, выпрыгнув на пол, начал материться. Конечно, это не смертельно и даже не опасно для жизни и здоровья. Но как простить предательство и не злиться, она не знала. «Не здесь и не сейчас», – подумала Инна и пошла на свою кухню, которая сейчас была рабочим местом. Через пару минут у нее уже должна была начаться супервизия.
– Доброе утро, коллеги! – поздоровалась Инна. После встречи на конференции их группа стала ей еще ближе и роднее.
Теперь она лучше их понимала, и то, что раньше ей казалось нападками, сейчас она воспринимала как естественные особенности каждого. Ну а у кого их нет?
– Кто сегодня предоставляет случай? – спросил Антон Павлович.
– Я бы хотела, но у меня все довольно коротко, – сказала Инна. – Я начинаю? – спросила Инна и, увидев кивок Надежды, продолжила: – Клиентка, которую я не раз уже вам представляла. Девушка, у которой изначальный запрос был про ребенка, помните? Сейчас у нее дочка, ей семь месяцев. У нас был договор на две встречи в неделю после рождения малышки. Месяц или чуть больше она держала сеттинг, потом начала отменять, переносить, заканчивать раньше, потому что дочка просыпалась или начинала плакать, например. Мы снизили частоту до одного раза в неделю в то время, когда ее может подстраховать муж, но тоже не получалось. Муж иногда задерживался, и она звонила мне, как только он входил в дверь. Не всегда муж мог успокоить ребенка, поэтому иногда она убегала в середине встречи. Мы с ней это обсуждали и решили, что по этой причине нам нужно на время остановиться. Я не видела смысла и пользы. Параллельно – из-за чего я так легко ее и отпустила из терапии – я создала еженедельную группу поддержки для мам, куда ее пригласила. Там она могла быть вместе с ребенком среди таких же, как она. Еще необходимо отметить, что она настойчиво, почти агрессивно пыталась меня заставить давать ей советы. Ну вы, наверное, помните ее характер и темперамент. Когда она нервничает, она уходит в глубокие интеллектуальные защиты. Также она у меня постоянно требовала, чтобы я ей дала правильную инструкцию по применению к ребенку. Она прочитала массу книг и выяснила, что там написаны диаметрально противоположные вещи. Я даже порекомендовала ей авторитетных авторов-психологов, но для нее их рекомендации не конкретные. Она сейчас на таком уровне тревоги, что я за нее беспокоюсь. Правильно ли я сделала, что предложила ей остановить личную терапию?
Инна закончила, а все молчали. Ей показалось, что ее сейчас начнут осуждать и бросать в нее гнилые помидоры.
– Я не поняла: кто предложил прекратить терапию – вы или клиентка? – спросила Татьяна.
– Я вынесла на обсуждение ее пропуски. А она предложила пока остановиться. Но у меня есть ощущение, что я ее подтолкнула.
– Вы проанализировали в итоге нарушение границ терапии? – опять задала вопрос Татьяна.
Она была неумолима, как питбуль, вцепившийся в горло.
