Противоположная от Максима стена терялась вдалеке, пропадая в темноте, потолок был так высок, что его тоже не было видно, но с него свисали огромные люстры в средневековом стиле: множественные свечи трепыхали своим пламенем, помещенные в металлический обод бронзового цвета; всё это было подвешено на цепь из большого количества мелких звеньев, которая держалась за что-то наверху. Это всё, что успел увидеть Макс перед тем, как опустил глаза и увидел главное в этом огромном зале: гигантских размеров дубовый стол, стоящий в пяти метрах от входа, возле которого замер наш голодный герой.
На столе этом красовались разнообразные блюда, заботливо и в высочайшей степени вкуса и подхода к своему делу, разложенные на тарелках. Здесь было несколько десятков тысяч блюд и напитков не видно было конца им, как не видно было и конца стола, — он терялся где-то в темноте помещения, покрывая завесой мрака и понимание о его истинном размере.
Пельмени и супчики; вина и виски; салаты и жаркое; десерты и холодцы; черешня и квашеная капуста; томаты и соленья; красное вино, в запыленных бутылках, и коньяк; красная рыба и запечённые поросята, с яблоками во рту; абрикосы и вяленые бараньи ноги; бутылки с пивом и водкой; каши и вареные яйца; колбасы и тонко нарезанные кусочки вяленого оленьего мяса — всё это и многое, многое другое было на столе.
То, что должно было подаваться холодным — было в покрывшихся испариной ёмкостях, то, что, как правило, подаётся горячим — паровало и разносило свой манящий запах по этому помещению. Винные запыленные бутылки манили Масяню, водочные, «запотевшие» графины так и шептали: «наливай и пей»…
Не ясно было кто и зачем приготовил такой пир, но Масяню и не интересовал ответ на этот вопрос. Он чуть не обезумел, увидев такое количество пищи, и ринулся к столу, чтобы начать трапезу. Когда одной рукой он схватил жареную куриную ногу, а второй- большой кусок осетрины и откусил вначале первую, затем вторую свою добычу, он не почувствовал вкуса. Запах у еды был — безусловно. С этим нельзя было спорить. Именно запах и привёл Макса в этот зал, но вкуса не было.
Ощущение было как если набить полный рот ваты и пытаться её жевать, требуя от неё каких-либо вкусовых качеств. Масяня выплюнул прямо на стол частично пережёванную пищу и схватил батон махана: откусив большой кусок он почувствовал те же ощущения ваты во рту… Следуя минутному порыву, Макс решил проглотить какое-то количество пищи, чтобы утолить голод, а потом степенно и не спеша пробовать разные блюда, пока не попадётся что-то с нормальным вкусом. Ему в голову не приходила мысль о том что вся пища на этом столе безвкусная и ватоподобная.
Когда же он решил проглотить достаточно разжёванный кусок конской колбасы, к его удивлению он обнаружил, что глотать не способен. Масяня пробовал ещё и ещё, но у него ничего не выходило. Он попробовал пальцами пропихнуть непослушную пищу в горло, но ему и это не удалось. Тогда он выплюнул на пол содержание своего рта и подумав: «Ну уж выпить-то я точно смогу! Чай, не дурак!» Подбежав к графину с водкой, Масяня жадно прильнул к нему, пытаясь опустошить, предвкушая знакомые ощущения жжения в желудке…но жидкость лишь заполняла его рот, не проходя дальше…кроме того вкуса у водки тоже не было…
…Макс злобно отбросил графин и подбежал к пивной запечатанной бутылке. Откупорив о край стола металлическую крышку (исцарапав стол), Орлов присосался к ней и пытался жадно пить; безрезультатно. Пиво имело тот же вкус, что и остальные продукты на этом проклятом столе. Всё более и более приходя в состояние безумия, Максим пробовал то одно, то другое блюдо или напиток и не было никакого смысла в этом.
Наконец, он додумался проверить что не так и почему же он не может глотать. Пусть и безвкусные продукты, но всё же они бы насытили его. А алкоголь, вероятно, даже подействовал опьяняюще. Рукой мужчина полез к себе в ротовую полость и ощутил лишь заднюю стенку рта, в котором отверстие, называемое ротоглоткой отсутствовало… Макс бессильно заскулил, словно пёс, которого загоняли жестокие пацаны с палками, — и сошёл с ума.
Он стал метаться по комнате, скуля и пища через нос, снова и снова пытаясь хоть как-то что-то употребить, но всё было зря. Тогда он просто залез на стол и стал валяться во всех кушаньях, кувыркаясь и безумно вращая глазами…
…Навсегда останется этот недалёкий черствый человек, — а точнее его больной разум, в этом огромном зале, полном всегда горячими обедами и холодными закусками, полном разномастными напитками, — с извечным чувством голода и неимением способа его утоления…
Кабинет №65/⅘, 18.02.14.
— То есть он просто останется окаменевшим в этом мире? Так и будет торчать, словно истукан, возле этих валунов?
