Тем временем приходят люди. Они являются в одиночку, реже вдвоем, опасливо оглядываются и исчезают с бабушкой в соседнюю комнату. Одни что-то оставляют или уносят, другие садятся за стол, торопливо обедают и тотчас уходят. На пороге стоит бедно одетая женщина, глаза ее слезятся, она не в силах от волнения заговорить.
— Здравствуйте, Роза, проходите, что вы стали, как нищая, — приветствует ее бабушка, — не портьте глаза, вытрите слезы. Все в порядке, ваш Шлёва доехал благополучно, живет в Москве и ест каждый день калачи. Вот вам деньги и посылка.
Она выпроваживает огорошенную женщину и начинает сердито брюзжать.
— Покоя от них нет, поесть не дадут. Вертятся с утра до ночи, словно на постоялом дворе. Из дому не выберешься. Надо бы к толстой Гене зайти, у дуры денег куча, черт ее не возьмет, если уделит немного большевикам. У Лейкаха надо вырвать гостинцев для детей, у Цыбульского — пар пять обуви. Начинается весна, дети ходят босиком.
Какие дети? Мало ли их на Пересыпи и Молдаванке. Отцы погибли или ушли с большевиками, кто о малышах позаботится…
Входит соседка, за ней хвост из котят. Бабушка холодно кивает головой, ей не до гостей, заботы, заботы и заботы.
Не верьте ее строгому виду, это одно озорство.
— Вы пришли за кишочками? Возьмите их скорей, терпеть не могу падали в доме.
Соседка разворачивает сверток и смеется от радости: куриные головки, кишочки, лапки — целое сокровище. На три дня корму для кошек и котят. Чудесная бабушка, вот уж спасибо!
— Где вы достали? Тут фунтов десять, пятнадцать.
— Какое вам дело? Я церковь ограбила, Гришина-Алмазова обобрала. Оставляйте пять рублей и идите.
Пять рублей? Соседка смущена, — как дорого! Не следовало бы, пожалуй, брать… Она вынуждена отдать последнюю пятерку.
— Вернитесь, — зовет ее бабушка, — я вам сдачу дам.
Плутовка выкладывает пять рублей мелочи.
— Что это значит?
— Берите, мне это добро досталось задаром. Я обошла мясников и обложила их налогом по куриной головке и аршину кишок. Хотели откупиться — не помогло.
Соседка грозят ей пальцем:
— Напущу я на вас моих кошек и котят, отучат они вас над людьми смеяться.
Не отучат! Бабушку не исправишь.
Снова приходят люди, они спрашивают адреса, передают старухе приветы, что-то шепчут и спешат уйти. Она принимает их с деланной строгостью, обрывает на полуслове, выталкивает за дверь и приказывает не являться. Кто ей поверит, неутомимой притворщице бабушке!
Мне становится грустно. Почему меня не отводят в соседнюю комнату, не шепчутся, как со многими другими? Пусть бы поручили какое-нибудь дело и судили потом обо мне. Кто им дал право прятаться от меня, говорить шепотом, с опаской?
— Послушайте, бабушка, я хочу вам сознаться кое в чем.
Она поймет меня с полуслова, простит, и с прошлым будет покончено.
— Вы по старой привычке все еще зовете меня «белогвардейцем». Надо вам знать, что многое изменилось за последнее время…
Старушка вдруг вспоминает, что у Ханы Кушнер ни гроша за душой, детки остались без хлеба.
— Куда делась моя память, — сетует она, — такое дело забыть…
Она заговаривает о другом, смеется, сердится и тотчас успокаивается. Я продолжаю начатое признание:
— Я, бабушка, ошибался, глубоко был неправ…
— Дорогой мой, — снова обрывает она меня, — сходите в лавочку, купите соли, ни крупинки в доме.
Я возвращаюсь и застаю ее за швейной машиной — она чинит белье. Теперь ничто не помешает выложить мою печаль до конца.
— Благодаря вам, бабушка, я увидел свет истинной правды…
— Ай! — вскрикивает она, присасываясь к пальцу. — Заслушалась болтуна и весь палец исколола. Минуты человек не промолчит, болтает, болтает, — сладу нет, голова заболела.
Что же, в другой раз поговорим, дело терпит, не сегодня-завтра обсудим.
Проходит немного времени, бабушка откладывает работу, подсаживается ко мне и спрашивает:
— Вы Беллу видели?
— Когда? Где? — недоумеваю я.
— Не знаю, где молодые люди встречаются, говорят, на свидании.
Наперсница Беллы, она знает о нашей любви. Каждый из нас открыл бабушке свою тайну. Мы приносили ей свои радости и горести, печаль и восторги. Бабушка мирила и улаживала, журила и хвалила, растила молодую любовь. Оттого так дороги ей эти чувства, что они родились здесь, у нее на глазах.
— Я давно не видела Беллу, вы привели бы ее сюда, — просит она меня.
Глаза бабушки сияют и как бы говорят: «Я сама когда-то любила и радуюсь вашей любви, как своей».
— Скажите ей, что я скучаю по ней. У меня она редко стала бывать.
Она так долго говорит о своей любимице, что та незримо вырастает возле нас. Мы слышим шорох ее тихих шагов, трогательно-нежный голос и чувствуем, как осеняет нас ее улыбка. Шаги Беллы едва слышны, она маленькая, почти крошка. Я выше ее на целую голову, хоть она и старше меня на два года. Ее певучая речь иссякнет и сверкнет, вспыхнет и угаснет, чтобы вновь засиять. У нее белое-белое лицо и веснушки — золотые крупинки густо осыпали нос. Пышные волосы на ее голове точно туча над куполом храма.
— Я люблю ее, бабушка, и завидую собственному счастью. Я мог бы ради нее от всего отказаться.
Она молчит, закрывает глаза и долго сидит неподвижно.
