— Любовь бывает различная, — задумчиво произносит она, — родителей к детям, кровных братьев между собой, старых друзей, супругов, но самая сильная и несокрушимая — любовь молодой девушки.
Почему именно девушки? Кого она имеет в виду? Не свою ли былую любовь, мертвую и живую под бременем лет?
— Сегодня воскресенье, найдите Беллу и приведите ее сюда.
Бабушка кивает головой и ласково выталкивает меня за дверь.
Удачный день, вот и Белла. Глаза ее устремлены вдаль, лицо спокойно, ни улыбки, ни радости. Мы поравнялись, она прошла мимо, унесла надежды, трепетную жажду любви. Девушка не видит меня, взор ее блуждает по небу, глаза жмурятся от солнца.
Я следую за ней, радуюсь ее ровному шагу и легкому подергиванию плеч. Она никогда не оборачивается, можно так бесконечно следовать за ней. Она спускается с тротуара, переходит улицу и продолжает свой путь. Она смотрит по сторонам, но ни за что не обернется назад. Я как-то сказал ей:
— Надо оборачиваться, мало ли что бывает позади.
— Я не люблю того, что прошло, — ответила она.
Кто знает, что она хотела этим сказать. Может быть, пошутила или намекнула на что-то, в чем признаться нельзя.
Она вдруг замедляет шаги, останавливается и, внезапно обернувшись, строго смотрит на меня.
— Это вы три раза наступили мне на ногу? Не очень вежливо, дружок.
Певучий голос звучит упреком и грустью. С ней что-то случилось, она словно сама печаль. Тоска в лице, в уголках рта, где вьется слабая улыбка. Грусть сочится из глаз, губы смяты скорбью. Что с ней? Арестовали ее друга, заболели родители?
Она качает головой: нет, не то, не то.
— Не случилось ля что-нибудь в городе? Ах, да, добровольцы расстреляли военную коллегию.
— Странный вы человек, у меня свое горе… Моя жизнь на исходе, врачи нашли у меня вторую каверну.
Вчера на собрании, во время доклада, кровь хлынула у нее горлом. Она жалуется, скорбит, тихо-тихо шагает, ежится и прячет свои бледные руки.
— Вторая каверна? Какое несчастье! Откуда она взялась? Привяжется же к человеку беда.
— Я не знаю, откуда это взялось, мне очень плохо. Я хочу еще жить, мне только двадцать один год.
— Не надо отчаиваться, болезнь может пройти… — Я долго думаю, чем бы утешить ее, и не совсем удачно добавляю: — Природе все под силу.
Однако быстро пролетела дорога, вот и ворота университетского морга. Белла некоторое время стоит в раздумье и круто поворачивает назад.
— Я не пойду на занятия, пошли гулять.
Она берет меня под руку и уводит прочь. Мы идем вверх по Торговой, минуем Садовую, Полицейскую, Нежинскую, следуем дальше и дальше. Смеркается. По столбам пробегает струя огней, и город заливает светом. Вот и старая церковь, место наших свиданий. Мы садимся между колоннами на гранитную ступень, скрытые от мира статуей Христа.
— Здесь прекрасно, — говорю я. — Эта церковь мне дороже родительского дома.
Она тихо кашляет и торопливо прячет платочек в карман.
— Когда вас зачислили вольнослушателем, вы то же самое говорили о своем институте.
Не удивительно, то был лучший день моей жизни. Немалая радость сбросить затасканную фуражку и надеть новый студенческий картуз. Мне казалось, что прохожие на улице смотрят на меня во все глаза. «Студент!» — сколько надежд и радости в самом слове! Правда, я только вольнослушатель с шестиклассным образованием, но на фуражке ведь ничего не написано. Меня могут принять за выпускника Института международных сношений, почти дипломата — будущего сотрудника Министерства иностранных дел.
— Не будем возвращаться к тому, что прошло, я вам, Белла, расскажу нечто важное.
Она снова кашляет и тихо стонет.
— Гранитная ступень может мне повредить. У меня закололо в спине.
«Гранитная ступень», — полно выдумывать, ничего с Беллой ие случится.
— Вы слишком прислушиваетесь к болезни, думайте о чем-нибудь другом. Я должен открыть вам важную тайну, дайте я раньше вас поцелую. Теперь можно начинать. Впрочем, я еще раз вас поцелую, разговор долгий и важный.
— А вы воздержитесь.
— Здесь?
— Не надо быть расточительным.
