И у меня новый напарник. Телок по имени Саша. Толстый интеллигент в очках власовских. Абсолютно оторванный от реальности ботан. И жутко болтливый. Треплется и треплется. И ему начхать – слушаешь ты или нет. Потому и знаю о нём всю его неглубокую подноготную. Как радио – не заткнёшь. Хотел Авторадио окрестить – было уже. Неприятные воспоминания. А этот как Птица-Говорун. Та самая, что отличается умом и сообразительностью. Хорошее погоняло, но он пришёл уже с прозвищем.
Знаете, за что попал в штрафники? Пытался хахаля жены застрелить. Как вы думаете, у него получилось?
Он учился в институте, подрабатывал библиотекарем там же, там же и женился, внезапно для себя, на дочери декана. Толстой, несимпатичной, но жутко падкой до шпили-вили девахе. Она как-то в библиотеке поскользнулась, упала на него, подвернула себе ногу, он её проводил до комнаты в общаге, где совершенно случайно – искра пробежала, – и вот она ему сообщает радостную весть, что он станет папой. Ржали в сотню глоток. Всей ротой. Долго-долго. А это чудо смотрит, глазами хлопает, не понимает.
Ну, так вот – скоропалительная свадьба, радостный папаша невесты, и вот это чудо очкастое – архивариус института. Работа, семья, дом – полная чаша, всегда полон друзей, застолья (декан отоваривается в отдельных магазинах, куда простому пролетарию нет дверей), танцы – до упада, спиртное – рекой. А гости какие – поэты, художники, актёры, режиссёры! Творческие личности, свободные нравы. Благо дочка малая не мешает, живёт постоянно в доме деда с бабкой – у декана площади позволяют. Что за страна – целый архивариус вынужден ютиться в двух комнатах коммуналки! Гостей положить негде. Так и норовит кто-то из перебравших гостей упасть на супружеское ложе. Никакой жизни! К жене пристать негде. А у неё вечно – то нельзя, то голова болит.
Опять ржание сотен глоток. Опять глазами хлопает.
И тут война! Его – как работника умственного труда – должны были освободить от воинской обязанности, но нет, загребли вместе с остальными работниками института! И – изверги! – заставили руками копать глубоченные продольные ямы в Подмосковье.
А жена там одна осталась! И некому её защитить. Как она может отбиться от домогательств своего начальника – завсклада? Нет же рядом защитника! Он, муж, зазноба, как последний бык деревенский – ямы роет. Так она и сказала, когда он явился домой и застал в их постели чужого мужика.
Он пытался его застрелить – прострелил себе ногу. Из винтовки. Колено. Это как? Даже представить себе не могу. Не приставляется мосинка к колену так, чтобы можно было достать до курка! Вот теперь и ходит под погонялом Ворошиловский стрелок. Или просто – Стрелок.
Суд, где – вот несправедливость! – ему присудили штрафную роту. Откуда он знал, что этот гулящий человек – старше по званию.
– А знал бы? Не стал стрелять?
И не знает, что ответить. Везёт мне на дураков последнее время.
– Лучше бы ты себе не ногу, а голову прострелил, – говорю я ему.
– Почему? – удивляется.
– По кочану! Проще было бы. Всем, – говорю ему, машу рукой на него.
Обижается. И молчит. Слава роялепосылателю! Пять минут молчит. А потом опять тараторит. Шайсе!
После излечения – исполнение приговора. И вот он здесь. Как белая ворона. Беспомощный, как младенец. И как такие выживают? Почему с голода не передохнут? И этот жив до сих пор. Всю эпопею битвы за Москву он в тылу, по госпиталям. Год лечили ногу – как такое возможно? Как так себе ногу прострелить, да так капитально?! Эквилибрист, ёпта!
Может, врёт? Валенком прикидывается?
Одним словом – бесит он меня. До трясучки. Одним видом своим оплывшим. Как можно так отожраться в голодном тылу? Подумать спокойно не могу рядом с ним. Прямо коротит меня от него.
Попросил ротного убрать этого поросёнка от меня – пока до греха не дошло. Отказывает в категоричной форме. Посылает, если уж прямо говорить. Никак не объясняя своего решения. Просто – иди в туман – и всё!
Библиотекарь! Как же он достал! Трещит всё время, как тот конь в мультфильме. Тоже библиотекарь. Юлий Цезарь. Конь. Толстозадый.
Как мы сейчас воюем? Идём, идём, идём и идём. Натыкаемся на противника – воюем. Не можем одолеть с ходу, нахрапом – залегаем, ждём помощи. Подходят наши, пушки подвозят, оставляем им позиции, отходим в тыл, строимся, обходим встреченного противника и идём дальше. Сплошной линии у врага нет. У нас тоже. Бежит враг. Старается линию обороны выстроить. А мы стараемся – не дать. Потому и гонят нас и днём, и ночью. Чтобы – обогнать. Чтобы вбить клинья наших тощих тел в ряды позиций противника.
Так и воюем.
Никто нас в лоб на пулемёты не гонит. Наоборот – если слишком увлекаемся штурмом, осаживают. Им, отцам-командирам, наши быстрые ноги нужнее. Обычно, как противник видит, что мы колоннами у них за спиной шляемся – сразу теряет решимость и стойкость. В плен сдаются сотнями. Или бегут.
Ну вот, сглазил! Наткнулись на врага в селе каком-то, как в той песне – у незнакомого посёлка, у безымянной высоты. Противник – ни в какую! Не бежит, нас не спешат отводить.
Наоборот!
– Вперёд, сукины дети!
