— Нет, никто не звонил, — отвечала Фира Наумовна басом, чмокала, пытаясь раскурить свою папироску.
— Значит, как придет, сразу ко мне.
— Конечно, конечно… Поняла.
Лихачев пришел ровно в двенадцать. Вот ведь часы по нему проверяй! Нашел время, понимаешь ли, когда выдержку свою показывать… Буквоед!
— Иван Алексеевич, давай заходи. Заждался.
Невысокий, большеголовый, с румянцем во всю щеку, Лихачев выглядел гораздо моложе своих тридцати. «Может, дату в документах подправил, — подумал управляющий. — Вот ведь и я, когда мальчишкой на войну стремился, подкинул себе два годика».
— Садись, Иван, закуривай.
— Я не курю.
— Может, ты еще и не пьешь? — засмеялся Урываев.
— Не пью. У меня с сосудами плохо чего-то после контузии.
— Дело мужское. Сосуды-то у тебя где?
— Не знаю. Доктор сказал, и ладно.
— Верь ты им больше, докторам! — Урываев широко махнул рукой. — Ну, как, подготовился к встрече? Там мужички зубастые, палец им в рот не клади, по локоть отхватят. Положение тебе с заводской программой известно? Вот и хорошо. Собирались в прошлом году выпустить четыреста автомобилей, взяли обязательства, финплан обсудили, отрапортовали, обнадежили трест и выпустили… сто!
— Сто три, за прошлый год — сто три, — поправил Лихачев, глядя на управляющего большими круглыми глазами.
— Все знаешь! Но тут ошибочка твоя, там перерасчет был. Я ориентирую тебя на то, что положение у нас сложилось ненормальное. Автомобили покупаем за границей вместо того, чтоб делать у себя. Наш.
— Сложное положение. Наш в три разá тяжелей и в четыре хуже.
— Курс взят на индустриализацию страны, а социалистическая индустриализация должна будет обеспечить ведущую роль промышленности решительно во всем народном хозяйстве. И для Москвы, в частности, путь определен, Иван Алексеевич, окончательный. Превратим Москву ситцевую в Москву металлическую, в Москву автомобильную! Это к твоей будущей деятельности имеет прямое отношение…
— Я постановление ЦК ВКП(б) от двадцать девятого июля сего года не хуже тебя знаю, — сказал Лихачев строго и сложил руки на груди. Наполеон!
— Ясное дело… Не хуже… Само собой… — заволновался Урываев. — А только я тебя без напутствия, согласись, отпустить от себя не могу. Как хозяйственник и как партиец… Ты, Иван Алексеевич, в своей работе должен повседневно исходить из того, что классовые враги и капитулянты внутри партии используют сложную внутреннюю и международную обстановку и борьба эта идет не на жизнь, а на смерть. Опять же безработица, оппозиция в партии, анархосиндикализм и полуменьшевизм… Троцкий воду мутит… Ты парень молодой, юный, можно сказать, в автомобильных вопросах в ротных масштабах кумекаешь. Никак не больше, прости. А теперь потребуется тебе не батальонный даже, а государственный взгляд. Авто — это сейчас главная область приложения основной индустриальной силы. Летом восемнадцатого кто про автомобили думал? А Ленин на АМО приезжал и выступал перед коллективом. Владимир Ильич нашел время, потому что роль автомобильного транспорта хорошо понимал. Тут тебе гражданская полыхает, тут тебе эсеры мятеж готовят, а он рабочим о производстве автомобильном говорил. О той важности, которую имеет современный авто для пролетарского государства. Для нашей с тобой республики. Вот теперь давай, Ваня, и подумаем, как же быть тебе, директору, как вести свою линию в луче, так сказать, тех заветов Ленина. Или будешь ты просто совслужащим, или весь твой жизненный смысл сойдется на твоей заводской продукции.
«А зачем я это ему говорю, — вдруг спохватился Урываев. — Он ведь и в самом деле не хуже меня все знает». Смутился. Нашел время поучать! Но нежная урываевская душа была в беспокойстве: как-то встретят Лихачева на заводе. Хотелось ободрить его, сказать что-нибудь к месту, вроде того, что не боги горшки обжигают, двигай в добрый час. Но Урываев сдержался. «В пансионе благородных девиц следовало бы мне служить», — подумал. И выругался, вспомнив душу, бога и большой загиб Петра Великого. Для разрядки.
На завод они поехали вместе. Трестовский автомобиль находился в ремонте, кучер Филиппыч, наследие проклятого прошлого, по данным секретарши Фиры Наумовны, пил вторую неделю по-черному. Лошадь стояла некормленая в конюшне. Так что пришлось ехать на трамвае.
День стоял морозный. Кондукторша, необхватная в овчинном тулупе, дремала. На остановках лезли с задней площадки как в атаку озябшие пассажиры. Кондукторша дергала за шнур. Звякал застуженный звонок. Под полом, ребристым, как дно лодки, скрежетали колеса, трамвай дергал с места.
— Вот наладим производство автобусов и транвай сымем окончательно, — сказал Урываев, шевеля пальцами в тонких своих сапогах. — Морозильня это и Сухаревская толкотня кажинный раз!
— Другие трамваи надо строить. Экономичный транспорт.
— Это все старый быт. Главное транспортное направление — автомобиль.
Красное кирпичное здание заводоуправления, начатое еще Рябушинскими, стояло недостроенное. Амовские партийцы собрались в помещении, где когда-то размещалась кубовая для строителей. Куб там стоял перегонный, грели воду.
