Я поднялся наверх, прошел вдоль бесконечного генерального каталога. Под ногами скрипели рассохшиеся дубовые паркетины. Потом до самого закрытия сидел не вставая. Горела лампа под стеклянным зеленым колпаком. Тихо, как волны, накатывающиеся на песчаный берег, шуршали страницы. В зале кто-то глухо кашлял. По ковровой дорожке справа от меня раздавались время от времени приглушенные шаги.
В тот первый вечер я прочитал, что завод заложили какие-то Рябушинские, московские купцы, ухари и «спортсмэны». Кто-то из Рябушинских грозился задавить революцию «костлявой рукой голода». Вспомнил. И еще вспомнил детство, кинотеатр «Новости дня» на Пушкинской площади. Моя строгая бабушка, когда я просил у нее еще рубль, говорила возмущенно: «Да что я тебе, Рябушинский, что ли!» Первый заводской директор, инженер Бондарев, ездил на автомобиле марки «Протос», но предпочитал лошадку. Возил его и Рябушинских шофер по фамилии Кузяев, который был одновременно и директорским кучером. «Родственник моего Игоря Степановича», — понимаю я, но кто он ему — дед, прадед, — не задумываюсь. Может, просто однофамилец. Скорей всего.
Потом будет второй вечер тоже в библиотеке и подшивка заводской многотиражки «Вагранка» за 29-й год, и там под фотографией лобастого паренька в темной косоворотке с двумя белыми пуговками на шее я прочитаю: «Секретарь комсомольской ячейки отдела шасси — лучший молодой ударник Степа Кузяев. На смотре молодых ударников ему присуждена первая премия».
«Отец Игоря, Степан Петрович», — определяю я, но к отчету по вопросам надежности это не имеет прямого отношения. Это для Игоря сюжет, пусть пишет роман: дед миллионщиков возил, а отец — лучший ударник.
— Игорь, — говорю я, — ты знаешь историю своей семьи?
— А то!
— Нет, в самом деле.
— Ну, не так чтоб досконально, но знаю.
— Давай разбираться, — предлагаю я.
— Давай, — соглашается он.
Пока все спокойно, или, по крайней мере, привычно, так точнее. Я собираю материалы, Игорь беседует с Арнольдом Суреновичем о высокой инженерной политике, выясняет в деталях, что же от нас требуется, что еще вставлять в годовой отчет. И все хорошо, «вполне нормальненько», — говорит Игорь, но в какой-то момент время накрывает нас и несет в историю. Море возникает. Темные силуэты кораблей на слепящем рейде, белая полоса прибоя у дальних островов. Синее небо, синее море, серьезные офицеры, расторопные матросы.
— Это отца надо спрашивать, — говорит Игорь. — Он вспомнит. Ты давай к нему двигай. Я его предупрежу.
— Договорились. Значит, завтра?
— Хоккей!
Третий день. Я вхожу в кабинет заместителя генерального директора производственного объединения «АвтоЗИЛ». Вхожу в обычный современный кабинет крупного заводского руководителя, по стенам — деревянные панели, полированные до блеска, у окна боком, так, чтоб свет падал слева, — широкий письменный стол, рядом — диспетчерский пульт с белыми, красными пластмассовыми клавишами, с цветными лампочками. На стене — в тяжелой дубовой раме портрет Ивана Алексеевича Лихачева, он в полувоенном френче с отложным воротником.
Степан Петрович поднимается из-за стола.
— Здравствуйте, Геннадий, какими судьбами?
На фотографии в «Вагранке» — это он! Тут никаких сомнений. Но мне хочется большего. Совсем несбыточного. Я ныряю. Как в прорубь зимой. (Никогда не нырял!) Сердце вот-вот выскочит, оно уже в горле. Я закрываю глаза и прыгаю вниз. Проще сказать, сигаю солдатиком. А с набережной смотрят любопытные москвичи и гости столицы. Все в шубах.
— Извините, Степан Петрович, ваш папа, я не знаю, я в некотором затруднении, случайно не был шофером… у Рябушинского?
Надо отметить реакцию присутствующих. Оживленный гул. (В кабинете еще несколько товарищей.) Я спросил, и все они с любопытством посмотрели на меня, потом — на Степана Петровича. Вот чудак, подумали все разом, неужели отец Степана Петровича, вполне реальный человек, Петром звали, раз сын Петрович, возил какого-то там Рябушинского!
Для всех этих молодых инженеров, окончивших советские наши втузы, мой вопрос показался курьезным. Глупости какие! Рябушинский. Кареты. Цыганский хор у Яра. Керосиновые заляпанные фонари над булыжной тускло светящейся московской мостовой — откуда? Зеленая тень Садовых. Цокот копыт по Неглинной, и тихие безмятежные чаепития в Дорогомилове, в Сокольниках до жемчужного пота в субботние банные вечера. Кино! Поди проверь! Литература. Художественная. И ты туда же, друг Геннадий Сергеевич, поманили вымыслы да выверты.
Но Степан Петрович кивнул.
— Да, — сказал глухо. — Мой отец Петр Платонович возил Рябушинских. Было такое, — и засмеялся. — И скрыл бы, да вот не могу. Я подробностей, правда, уж не знаю, многое порастерялось, надо наших стариков кузяевских порасспрошать. Но факт такой совершенно точно имел в нашей семье свое место.
…Через час, проехав вдоль всего завода, мы вышли из машины на огромном пустыре, где начиналось тогда строительство нового автосборочного корпуса.
